тюрьме держать?
— Это фигня. Можно не ходить. Ничего ректор не сделает, даже если захочет. Слава Богу, у тебя хоть коллеги нормальные. А у Кати как дела?
— Подруги дружно выразили возмущение. Почему развратили не их? Катя пообещала, что в следующий раз проследит.
— Бред какой-то, честно говоря.
— Блондинов с маленьким мозгом больше не приносили?
— С ножом в сердце? Нет, больше не попадаются. Но и без них много интересного. А как у тебя с инопланетянином?
— Странная история. Может, и, правда, инопланетянка. — Тома улыбнулась. — Это наша потерпевшая. Никакого вреда от этой патологии вроде нет. И больше никаких странностей. Так она очень красивая, только крохотная. Держится, кстати, молодцом.
— Тома, я понимаю, что с вами происходит. Это абсурд, так не должно быть. Помните только, что все нормальные люди на вашей стороне.
— Кое-что ты уже сделал. Серьезно. Совсем не мало получить поддержку от такого человека, как ты. Но… если честно, то очень тяжело.
Глава 34
Микрюков Игорь Степанович
Иевлева Тамара Борисовна как раз была одна дома, и в голову ей пришла мысль, что она убьет кого-нибудь.
Она держала себя в руках, долго держала. Но теперь, когда Бориса перевели в общую камеру, когда растаяла надежда, разбуженная прокурором, когда Арсен сказал, что даже взятку они не хотят, держать себя в руках стало почти невозможно.
Что же это такое, какие-то люди забрали у нее Борю и делают с ним, что хотят. Нет, так больше нельзя, больше она не может терпеть. Не может смотреть как Женя сходит с ума. Мама и папа чуть не отдали квартиру какому-то проходимцу. Катя не спит по ночам, сколько они так выдержат?
Кого же убить? Следователя не интересно. Это просто кусок говна, ему сказали — он делает. Головню отстранили, а жаль, в ней было много человеческого. Может, Мельниченко? От него уже что-то зависит, он в глубине души понимает, что перегибает палку. И он так отвратительно скалится, чтобы заглушить в себе голос правды. Итак, Мельниченко. Что это вообще такое? На нем погоны, но ему ничего не стоит посадить совершенно невиновного человека в тюрьму, восемнадцатилетнего мальчика из хорошей семьи, который и драться-то не умеет. Посадить в общую камеру к настоящим бандитам. Неизвестно, что там с ним могут сделать. Зачем? Какой в этом смысл?
А действительно, разве можно победить абсурд здравым смыслом? Нет, наверное, нельзя. Если бы можно было, абсурд бы сам постепенно гас от сопротивления окружающей среды. А если создавать в качестве реакции на абсурд какой-нибудь мега абсурд? Чтобы он подействовал как прививка, повышающая сопротивление организма. Чьего организма? Ну… общественного, как-то так.
Найти хорошее место в гостинице, пригласить туда Мельниченко, а он прибежит, как миленький. И этого прокурора тоже пригласить, и он тоже прибежит. Оба будут думать, что ублажение их со стороны мамы подследственного — это попытка дать взятку другим путем. А разговор в плоскости взятки обоим отлично понятен, и они придут, в этом нет сомненья.
Связать их и вывесить за окно — это очень легко. И выставить требование: чтобы во всех центральных СМИ опубликовали заранее приготовленный текст, в котором вся ситуация подробно описана. Чтобы все, и в том числе вышестоящие органы, увидели… а что они увидят? Они увидят два тела на большой высоте и злую бабу, которая требует выпустить ее сына из тюрьмы. Иначе она перережет веревки.
Но потом, когда по телевизору зачитают текст, а я сумею его написать так, чтобы было понятно, увидят доведенную до отчаяния женщину, которая просто боится за своего ребенка. Два тела висят за окном (надо, чтобы в тени, а то жара). Можно сшить для них такие удобные сидения, чтобы они могли висеть безопасно и относительно удобно. Террористический акт с человеческим лицом. Отверстия им проделать, чтобы они могли писать вниз на улицу. Воду в бутылке с трубочкой. Будет отлично смотреться в телевизоре. Окно плотно зашторено. Веревки идут внутрь помещения. Для усиления эффекта можно третьим подвесить манекен. И когда все соберутся, обрезать веревку. Чтобы показать, как это будет. И если я не увижу по телевизору, как Борю выпускают из тюрьмы, а генеральный прокурор берет дело под личный контроль… То… Что тогда? Ведь я не перережу веревку, они отлично это понимают.
Адвокат говорит, что ведет переговоры на самом верху. А, может, мне узнать, кто этот самый верх? И самой пойти поговорить? Может, мне самой объяснить этому самому верху… тут она обнаружила, что кисти обеих рук сжаты в кулаки.
Самое отвратительное чувство — это чувство бессильного гнева.
Но ведь гнев бессилен, пока ты ничего не делаешь. А если сделать? Если до стены не достучаться, то, может, выбить из нее пару кирпичей? Ведь там Боря, и ему грозит опасность. Это слишком — требовать от меня, чтобы я ничего не делала.
В дверь позвонили. Для Жени рано. Катя у подруг. Мама бы предупредила по телефону. Марина тем более позвонила бы.
А на пороге стоял Микрюков.
Вот это да! Бывший участковый совхоза Усьман. Собственной персоной. Вместо «здрасьте» он сказал:
— Тома, успокойся. Ты только успокойся, я тебя прошу.
Тут она и расплакалась. Точно так же, как мама сегодня. Нет гримасы плача, только слезы текут по щекам. Микрюков молчал, больше ничего не говорил. Она отошла на два шага назад, приглашая войти. Тоже ничего не говорила, слезы продолжали течь. Потом повернулась, пошла в ванную. Он зашел в коридор, поставил сумку на пол, аккуратно закрыл за собой дверь и тщательно запер замок.
Микрюков Игорь Степанович в последнее время в Ростов наезжал редко. Раньше хотя бы раз в год показывался. Потом перестал. Последние лет восемь вообще не появлялся. Изменился за это время не так уж сильно. В прошлый свой визит он уже был худой, милицейский китель висел на нем как на вешалке. В плечах нормально, а на бывшем животе болтается. Впрочем, элегантно Игорь Степанович никогда и не выглядел. Он уже тогда стал меньше говорить, вообще перестал говорить о себе, а раньше любил рассказать какую-нибудь историю, которая его самого характеризовала обязательно самым лучшим образом. То, что он мог теперь рассказать, звучало бы так странно, так неправдоподобно, что лучше помолчать. Ну прибавилось седых волос. Уже шестьдесят три года, седьмой десяток идет. Одет в гражданское — брюки, рубашка. Человек на пенсии. И кажется, стал ниже ростом.
— При майоре они бы не очень-то крылья расправили, — Игорь говорил чуть громче из-за шипения
