Это же лучше, чем ничего? Тогда бы в ответ я могла прислать такой же безликий вопросительный знак. И так неказисто у нас бы завязалась беседа. Конечно, в итоге, я бы опять вывалила на него свою обиду. И мы бы снова поругались. Но, может, хоть тогда мне стало бы чуточку легче? Ведь сейчас, лежа в теплой, до краев набранной ванне, мне кажется, что я купаюсь в собственной боли, а не в пенной ароматной воде. Как же отчаянно хочется в ней утонуть.
— Привет, мамуль, — я принимаю звонок и включаю на громкую связь. — Почему голос грустный? Как обычно, вроде бы. Может, на работе устала. Сегодня малыша годовалого приводили. В кипятке обварился, представляешь? Да, родители не досмотрели. Жалко, не то слово.
После его перевязки я минут двадцать смотрела в одну точку, пытаясь прийти в себя. Но маме, конечно, я этого не рассказываю.
— У вас как дела? — спрашиваю, сдув с руки воздушные пузырьки.
— Да, а что у нас? Всё хорошо. Валюша тебе письмо отправила. Сама написала. Вот поэтому и звоню. Сообщить, чтобы ждала.
— Да ты что! Конечно, буду ждать! Надо же! Скажи, что я куплю ей куклу прямо завтра. Ту, которую она хотела с большими глазами. И отправлю сразу.
— Боюсь, тогда она будет тебе каждый день писать, — смеется мама.
— Ну и пусть тренируется. Мне только приятно будет.
Валюша — самая младшая из нас троих. Весной ей девять исполнилось. А виделись мы, когда она еще в школу не ходила. Как же время бежит!
— Ой, а мы вчера с Юлей пригласительные к ним на свадьбу выбрали, — говорю вспомнив, что у меня тоже есть новости. — Юляша собирается на днях отправить. Вы ведь приедете?
— Не знаю, Анют. Хотелось бы, конечно. И тебя повидать заодно. Но на кого тут все оставим?
— Так тетю Машу с Егором попроси, пусть присмотрят.
— Подумаем еще. Свадьба то когда?
— В октябре. Пятнадцатого.
— Наверное, по-модному все будет, да? В ЗАГС гостей уже никто и не зовет? Только в ресторан? А мы с папой нашу свадьбу в столовой гуляли. Три дня готовили. Столы накрывали. Шарики развешивали, а они, как назло, полопались все. Первый танец под баян танцевали. Дядя Коля играл. Гори, гори, моя звезда. Звезда любви приветная! Ты у меня одна заветная! Другой не будет никогда.
Мама поет. Голос у нее красивый, заслушаться можно. Как и рассказом про их с папой свадьбу. Она помнит все в мельчайших подробностях. Словно это было вчера. Как деревенские дети перекрывали дорогу и требовали с папы выкуп. Как их обсыпали конфетами, на счастливую жизнь.
Сейчас так точно не делают. Может быть, зря?
— Мам, а помнишь, вы как-то с папой крепко поругались? Он Гришу маленького с собой на озеро взял и тот под лед провалился?
— Помню, конечно.
— Ты тогда сказала, что разведешься и нас заберешь.
Не знаю, почему этот момент так четко отложился в моей памяти? Может, потому что мама с папой очень редко ссорились и никогда при нас не повышали друг на друга голос. Но тут кричали так, что соседи сбежались.
— Как ты потом его простила, мам?
— А что его прощать? Достаточно было успокоиться. Когда эмоции утихли, я спящего Гришку обняла и заревела. Поняла вдруг, что, если кто и пережил настоящий ужас, то это папа. У него на глазах его ребенок ушел под воду. Не известно, как бы я повела себя на его месте. Растерялась бы, и к бабке не ходи. Но он собрался. Сделал возможное и невозможное. Вытащил. И сам ведь потом с воспалением легких загремел в больницу. Хотя ни словом не обмолвился, что ему плохо. Мужики, они такие, понимаешь. Все в себе держат. Как партизаны. И чувства. И страхи. Тем более их.
Мы с мамой прощаемся. И я еще долго лежу в уже остывшей воде, гипнотизируя телефон.
Как мне его простить? Ведь кто-то прощает измены. Измена же хуже? Измена — когда предаешь духовно, физически. А Леша не предавал. Но он не посчитался с моими чувствами. Обесценил, уничтожил то, что для меня было важно.
Конечно, это не смертельный грех. Но в гражданском кодексе за это полагается штраф. За умышленную порчу чужого имущества. Ведь Леша сделал это намеренно. С таким выражением лица, от которого до сих пор мурашки по коже.
Погружаюсь с головой под воду, запрещая себе рыдать.
Как забыть и жить дальше? Если без него даже дышится как-то не так. В груди тянет и слезы, уже не спрашивая, опять без остановки.
Глава 49
Аня.
— Аня! Анечка! Анют! — раздается где-то с улицы истошный женский крик.
По голосу похоже на тетю Клаву, как я ласково называю про себя Клавдию Никифоровну.
— Скорее, Анют. Тут Шуре плохо.
Выбегаю на улицу прямо в комнатных тапочках. В руках аптечка и телефон.
— Что с ней? — тараторю, глядя как ту самую Шуру, которая, в отличие от меня, до сих пор хранит мужу верность, усаживают на скамейку. — Скорую вызвали?
— Повело ее. Чуть не упала. А сейчас руку не чувствует и в глазах темно, — сбивчиво поясняет Никифоровна.
Сама Шура пытается что-то сказать, но разобрать практически невозможно.
— На инсульт похоже, — делаю вывод, укладывая ее на бок, но чтобы голова была у меня на коленях. — Скорая уже едет. Все будет хорошо, — успокаиваю.
— Может, ей водички? Или капель каких накапать?
— Нет-нет. Нельзя ничего. Поперхнуться может. Я сейчас только пуговицы на халате немного расстегну, чтобы дышать было проще.
Мои движения неторопливые, но точные. Руки не дрожат. Хотя в пятнадцать, когда на моих глазах случилось нечто подобное, я тряслась от страха.
До сих пор помню крики. Толпу, что окружила лежащего на тротуаре мужчину. На нем был дорогой костюм. Рядом стоял припаркованный серебристый джип. Его жена кидалась к прохожим, умоляя сделать хоть что-нибудь. Тормошила неподвижное тело.
Скорая так и не успела.
С тех пор я стала ответственней относится к урокам сестринского дела, что вела у нас школьная медсестра. А после одиннадцатого класса твердо решила поступать в медицинский. Оказалось, ничего ценнее жизни в этом мире нет.
Сегодня Александре Семеновне везет больше, чем тому мужчине. Её забирает бригада скорой помощи. А я, придя на работу, первым делом ищу заведующую кардиологией.
— Тамара Николаевна, добрый день! — ловлю ее в коридоре. — Ну как там моя соседка? А то весь двор на ушах стоит, переживает.
— Добрый, Анют, добрый, — отзывается, не сбавляя шаг. — Ты про Голубеву? Ну,
