об этом, – сказала я, кладя руку на его ледяное колено.
– Почему? – спросил он сердито.
– Потому что он может расценить это как хороший знак.
Мактавиш хотел было возразить, но в последний момент сжал губы и нахмурился. На самом деле он тоже опасался, что Лютер смотрит на вещи не так, как мы. И это он, Мактавиш, который так хорошо его знал. Я крепко сжала кулон, и его взгляд упал на него.
– Катастрофа, – пробормотал он. – Так много секретов… Почему у всех так много секретов?
– Потому что правда опасна. Я тебе говорила.
Мактавиш оторвал взгляд от кулона и посмотрел мне в глаза:
– Твой отец. Твой отец тоже ее знал.
Мой взор затуманился, как это часто случалось в последние дни.
– И они заставили его замолчать, – продолжал он, глаза его заблестели.
Мактавиш наклонился ко мне и вытер мои слезы большим пальцем, не обращая внимания на собственные, что катились по его щекам.
– Что нам делать?
– Ничего, – ответила я, наблюдая, как темная магия, которую он использовал, истощает последние крупицы его сил. – Прямо сейчас мы бессильны.
Я встала, чтобы подбросить дров в камин, и помогла Мактавишу пересесть поближе к огню. Фыркнув еще раз, Сара удалилась в свою спальню и вернулась с миской холодной воды.
– Я позабочусь о нем, – сказала она, опускаясь на колени рядом.
– Ты уверена? – спросила я.
– Да. Тебе нужно отдохнуть.
Мактавиш протянул мне руку, и я на мгновение сжала ее в своих ладонях.
– Доброй ночи.
* * *
Неделю спустя моя мама приехала за мной в Роуэн. Мы планировали отправиться в Нирвану, чтобы провести несколько дней с бабушкой и дедушкой вдали от дома, где отсутствие отца становилось невыносимым.
Бабушка и дедушка предлагали нам одно развлечение за другим. Мы готовили традиционные сладости Олмоса, играли в карты и обежали все магазины в Нирване. Мама настояла на том, чтобы сшить мне новую синюю юбку, а дедушка показал, как сплести ремешок, чтобы потом ее подпоясать.
Кроме того, мы катались на лошадях, которых так любила мама. Однажды днем мы вдвоем отправились к искусственному озеру, в котором часто купались летом; теперь его покрывали снег и иней. Воспользовавшись остановкой, я решила причесать свою лошадь.
– Я хочу, чтобы ты отвезла ее в Роуэн, – сказала мама.
– Зачем? Сейчас зима, и я не буду выезжать на конные прогулки.
– Я хочу, чтобы она находилась там с тобой – на случай, если что-нибудь произойдет. Чтобы ты не зависела ни от поезда, ни от конюшен.
– Ничего не произойдет, мама.
– На всякий случай.
Я решила больше не спорить и ограничилась кивком.
– И если что-нибудь произойдет, – продолжила она через мгновение, – я хочу, чтобы ты поехала в Нирвану, к бабушке и дедушке.
– Вот уж нет, – возразила я. – Если что-нибудь произойдет, я поеду к тебе в Олмос.
– Я не останусь в Олмосе.
Я прекратила расчесывать лошадь и повернулась к ней:
– Что ты хочешь этим сказать?
– Завтра я уезжаю.
– И куда?
– Я не могу тебе этого сказать.
Я хотела возразить, но она опередила меня:
– Я знаю, что произошло с твоим отцом. Он рассказал мне все, когда вернулся из дворца.
Мое сердце подпрыгнуло. Мать подошла и положила руку на шею моей лошади, избегая смотреть мне в глаза.
– Я понимаю, почему ты ничего не хотела мне говорить, но именно я должна защищать тебя, а не наоборот.
– И что ты собираешься делать? – спросила я с недоверием.
– Расследовать. Выяснить, кто в этом замешан. Искать доказательства. Я все еще Тибо, и у меня есть друзья по обе стороны реки.
– Папа был мэром, и посмотри, что случилось, – сказала я, и глаза снова наполнились слезами.
Мама наконец повернулась ко мне:
– Айлин, со мной ничего не случится.
– Ты не знаешь этого. Ты не можешь так поступить, не сейчас, – снова запротестовала я.
– Чего я не могу, так это притворяться, будто ничего не произошло. Я не могу допустить, чтобы твой отец погиб напрасно.
Ее слова окончательно что-то сломали во мне, и я разрыдалась. Вздохнув, мама крепко обняла меня:
– Все хорошо, Айлин. Вот увидишь, все разрешится.
– Нет, не все, – ответила я сквозь всхлипывания. – Теперь уже нет.
Стоило мне подумать, что худшее позади и боль постепенно стихает, меня снова душили слезы, как в день Зимнего солнцестояния.
* * *
В последний день пребывания в Нирване моя бабушка, улучив момент, когда мы остались одни в гостиной, достала из кармана конверт и тайком вручила мне. На нем значилось мое имя.
– Что это, бабушка?
– Письмо для тебя, но я не хочу, чтобы его видела твоя мама.
Я недоуменно нахмурилась:
– Почему? И от кого?
– От твоей тети Андреа.
Я несколько раз открыла и закрыла рот, не зная, что сказать.
– Это твоя тетя, нет ничего предосудительного в том, что она тебе пишет, но… Ты же знаешь свою маму, при ней нельзя ничего говорить. Ответь ей, если хочешь, и отдай мне, чтобы я отправила твое письмо вместе с нашим. Если повезет и скоро все уладится, тебе не придется восстанавливать семейную фамилию.
И прежде, чем я успела отреагировать, она вышла из гостиной. Я давно не говорила с ними о смене фамилии. Неужели они действительно надеялись, что моя тетя вернется в Оветту?
Внезапно почувствовав озноб, я снова села у камина. Дрожащими руками я вскрыла конверт.
Положив письмо в карман, я тут же отправилась искать маму. Она оказалась в своей комнате и собирала чемодан. Мама молча прочитала письмо и отреагировала спокойнее, чем я ожидала:
– Ответь ей.
Я посмотрел на нее с недоумением:
– Зачем?
Мама вздохнула и села на кровать.
– Я не думаю… что произошедшее с твоим отцом – дело рук Микке. Полагаю, это был кто-то, кто действовал самостоятельно, не дожидаясь приказа.
Я нахмурилась и села рядом с ней.
– Ты думаешь, Андреа не допустила бы этого, если бы знала?
На мгновение мама закрыла глаза, как будто вопрос причинил ей физическую боль.
– Не знаю, Айлин. Но она не написала бы тебе это письмо, если бы все было так. Моя сестра способна на многое, но она не лицемерка.
– Но все равно это их вина. Почему ты хочешь, чтобы я ей написала?
– Потому что так надо.
Ей не нужно было ничего объяснять. После Фестиваля урожая она говорила мне, как сильно волнуется, а я подумала, что она преувеличивает. Я не стала возражать ей теперь, после всего, что случилось.
* * *
На следующий день мне удалось не заплакать, когда мы прощались с бабушкой и дедушкой и даже когда мы с мамой расстались на перекрестке по пути в Луан. Она направилась на запад, а я продолжила ехать на юг, в сторону Роуэна.
Когда стемнело, я остановилась в трактире, чтобы перекусить и погреться у камина, а заодно решить, продолжать ли путь до утра или переночевать здесь.
Оставив лошадь в конюшне и стянув перчатки, я вошла в теплое помещение, которое представляло собой огромную, наполовину пустую комнату. Снимая пальто, я заметила, что на меня враждебно смотрит группа из пяти северян. На мне, как всегда, была южная одежда в северных тонах и серебряная брошь в форме дерева на свитере.
Я заказала глинтвейн и села у камина, чувствуя себя неловко. Северяне не переставали меня разглядывать, обсуждая мой наряд и нападения Дайанды так громко, что их слышал каждый. Я старалась как можно быстрее допить вино, но не успела – ко мне подошла разгоряченная алкоголем женщина. Она была высокой, со светло-соломенными волосами и говорила с сильным акцентом.
– Ты во что вырядилась? – спросила она меня.
Я проигнорировала ее слова, крепко сжимая в руке свой стакан.
– Ты что, не наша?
Я нахмурилась, посмотрев на нее краем глаза, но ничего не сказала. Незнакомка потянулась к моей броши, но я остановила ее ударом по руке.
– Что ты делаешь? – возмущенно выпалила я.
Трактирщик вышел из-за стойки и подошел к моему столику.
– Оставь девушку в покое, – сказал он незнакомке.
Воспользовавшись моментом, я расплатилась за вино и покинула помещение. Лучше уж провести ночь в дороге, чем терпеть этих людей еще хоть
