швырнуть в меня.
– Только попробуй! – ору я.
Виноград выскальзывает из его рук, он наступает на него, поскальзывается, смешно взмахивает руками и плюхается прямо в корзину.
От смеха я тоже падаю на пол, мы валяемся и хохочем. Отсмеявшись, мы успокаиваемся, я встаю и говорю:
– Здесь есть еще одна комната, которую я хочу тебе показать.
Я веду его к лунному храму с витражными окнами. Как только мы оказываемся внутри, Фелипе замолкает, благоговейно осматривает комнату, она потрясает его больше, чем библиотека в башне. Он подходит к стене и прикасается к вырезанным на ней словам.
– Это из заклинания, – говорит он и выразительно смотрит на меня блестящими глазами: «No hay luz en Oscuro».
Мне не нравится этот взгляд, и я жалею, что решила привести его сюда.
– Тебе пора, – говорю я, стоя у двери.
– Ты что-нибудь помнишь о детстве в Оскуро? – спрашивает Фелипе и подходит ко мне. Я рада, что, похоже, он согласился уйти и потому идет в сторону двери.
– Что я могу помнить? – отвечаю я и задумываюсь: может быть, и в первый раз он спрашивал меня о детстве в Оскуро.
– Меня, например.
Я замираю на месте, не могу двинуться.
– Что?!
– Мы встречались, – говорит Фелипе, он стоит совсем близко, – когда были маленькими.
– Но, – бормочу я, – почему ты только сейчас об этом говоришь?
– С замком связано мое самое раннее детское воспоминание, – говорит он совсем тихо, я с трудом могу разобрать слова. – Помню, как бегу к нему, а потом отец подхватывает меня на руки и уносит. Не знаю, сколько мне тогда было лет и вообще реальное ли это воспоминание. Знаю только, что всю жизнь я пытался попасть сюда.
Он отворачивается от меня и расхаживает по комнате, проводит пальцами по стене, по вырезанным на ней словам.
– В пять лет я предпринял вторую попытку. Удрал из нашего двора и пробежал почти весь сад перед замком. И тут я увидел тебя.
– А я тебя видела? – спрашиваю. Я по-прежнему не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой.
– Видела, – отвечает он, и в его голосе слышится нежность, – ты подошла и протянула мне цветок. – Он криво улыбается мне, и я чувствую, что готова улыбнуться в ответ, ведь, оказывается, мы так давно знакомы с Фелипе.
Хочется надеяться, что он понимает, что, кроме дружбы, я не могу ничего ему предложить.
– Мне еще несколько раз удалось приблизиться к замку, – говорит он и подходит ко мне. – Но встретить тебя в саду мне удалось потом только еще один раз. Ты не помнишь?
Он спрашивает, и я вдруг как будто вспоминаю. Буйная зеленая растительность, камень, маленькая я и передо мной мальчик с большими яркими глазами. Я таких ни у кого больше не видела. И кровь.
Я смотрю на свою ладонь, а потом на Фелипе. Он стоит передо мной и улыбается, понимая, что я вспомнила. Его янтарные глаза блестят как-то по-особому, будто он испытывает неведомые ему раньше эмоции. Он показывает мне свою ладонь. Ни на его, ни на моей ладони не осталось шрама, но я помню.
Мы порезали камнем кожу на ладонях и прижали их друг к другу, смешали нашу кровь. Не знаю зачем.
– Я никогда этого не забуду, – говорит он. – Я сказал, что хочу жить в Ла Сомбре, а ты ответила, что тогда я должен быть близок тебе по крови. И ты предложила мне помочь.
Я не помню подробностей, но знаю, что так все и было.
– И тогда я понял, – говорит он, придвигаясь ко мне все ближе, – что когда-нибудь мы будем жить в этом замке вместе.
Снова возникает эта неприятная атмосфера между нами.
– Фелипе, мы же друзья…
– Ты разве не видишь, что мы идеально подходим друг другу?
Его глаза блестят как-то странно и слишком ярко. Я не могу выдержать его взгляда. Он делает еще шаг, и я осознаю, но слишком поздно, что позади стена.
– Как только я увидел тебя в новостях, – говорит он с жаром и с какой-то неистовой энергией, – понял, что скоро ты вернешься домой, поэтому начал учить английский. Когда-то я учил его в школе, но теперь взялся за него энергично: несколько месяцев подряд читал книги и смотрел фильмы на английском, пока не научился говорить так, чтобы между нами не было никаких препятствий.
– Но мы знакомы не больше недели…
– Нет, – отвечает он и берет меня за руку, – я ждал тебя десять лет и даже больше.
Наверное, именно это и имела в виду Беатрис, когда говорила, что Фелипе живет в мире своих фантазий. Он так увлекся романами, что ему теперь мерещится, будто он герой поэмы.
– Послушай, Фелипе, – решительно говорю я и высвобождаю руку, – ты мне очень дорог, но только как друг. И большего мне не нужно.
– Не говори так, – сердится Фелипе.
Я пытаюсь отойти в сторону, но он хватает меня за бедра и прижимает к стене.
– Ну же, – молит он, – дай мне шанс.
Теперь он смотрит на меня совсем по-другому, в его глазах я больше не вижу восхищения, в них светится лишь одержимость. Я отталкиваю его, но он не отходит.
– Прекрати, пожалуйста!
Я чувствую язык Фелипе у себя во рту. Я не могу сопротивляться, пытаюсь отвернуться, но его руки обхватывают мое лицо.
Я отчаянно сопротивляюсь, но у меня все плывет перед глазами, как будто я вот-вот потеряю сознание. Неожиданно я чувствую, как сильный поток воздуха исходит из моего рта в его рот, но не я выдыхаю этот воздух, и тут я понимаю, что происходит – черный дым застилает все.
Пальцы Фелипе слабеют, и я высвобождаюсь из его объятий. Ничего не видно из-за дыма, и я, цепляясь за стену, продвигаюсь к выходу, там воздух чище и можно что-то разглядеть.
Я испуганно озираюсь: Фелипе стоит на том же месте. Он выглядит так же, как выглядели в метро мои родители в день трагедии.
– Фелипе? – окликаю я его дрожащим голосом.
Он поворачивается, и я вижу его глаза. Мое сердце начинает бешено колотиться от страха: у него глаза из черного дыма. Он трясется, рот приоткрыт. Я прижимаю к лицу руки, чтобы не закричать.
– Эстела, – произносит Фелипе глухим, незнакомым мне голосом, – если хочешь получить ответы, приходи в полночь в лес.
Глава 15
Я сижу в горячей ванне с тех пор, как ушел Фелипе. Столько сижу, что у меня даже сморщилась кожа на пальцах. Я с трудом поднялась по лестнице и залезла в
