вызов для нас, ученых, заключается в том, чтобы ставить под сомнение и исследовать немыслимое, а не просто исходить из собственных соображений и опыта.
«Ух ты, — думаю я, — это звучит так здорово, таинственно и так смело». Я с легкостью могу представить, как Виллем когда-то восхитил своими историями о животных маленькую Лив.
— Лив рассказывала, что именно благодаря вам начала изучать биологию, — я решаю посвятить профессора в свои мысли. — Ваши истории завораживали ее.
— Правда? Она так говорит? — Виллем нежно улыбается. — Лив действительно никак не могла остановиться, она была таким любознательным ребенком. Потом стала талантливой студенткой. С карьерой ученой у нее бы тоже наверняка все получилось. Но она сделала выбор в пользу вот этого всего.
Виллем останавливается и широким взмахом руки указывает на ферму прямо перед нами.
— Звучит так, как будто вы не очень довольны ее решением, — говорю я. — Но ведь владеть такой фермой — это что-то особенное.
— Конечно это так, — соглашается Виллем. — Но Лобекхоф — это просто слишком много для одного человека: старые постройки, куча животных, новый хлев, кредит, который Лив вынуждена была взять, сыроварня, работа на рынке, садовое кафе. Как она может справиться со всем этим? А у нее еще ребенок!
— Но ведь у нее наверняка есть сотрудники, — размышляю я вслух. — Лив же не делает всю работу одна?
— Только временные работники! Всего лишь несколько домохозяек и фермеров из деревни, которые приходят подзаработать парочку евро. Если тебе интересно, они все заняты минимально и не делают ничего серьезного. Кто-то из них постоянно выбывает из строя — и в итоге вся работа все равно ложится на плечи Лив.
— Вот оно как.
Я задумываюсь над словами Виллема и вдруг смотрю на ферму совершенно другими глазами: старый и типичный для Нижней Саксонии фермерский дом с огромной соломенной крышей, большой сад с длинными клумбами, новый хлев, а рядом с ним — пастбища. Работа без конца и края. Мне это знакомо.
— Лив пока молода и не знает, куда вложить все имеющиеся силы. — Виллем тоже осматривает ферму. — Но в долгосрочной перспективе она не выдержит такой нагрузки. Успеть здесь все просто невозможно.
Мужчина качает головой.
— Но она никого не слушает. По крайней мере, меня. Прошли те времена, когда она кого-то слушала! Лив такая же упрямая, как ее козы. — Виллем снова вошел в азарт. — Если ей что-то вздумается, то никто и ничто не сможет ее переубедить.
Я не могу удержаться от смеха. Видно, эти двое уже не раз ссорились по этому поводу.
— Если бы Эльфи, бабушка Лив, была жива, — Виллем потирает лоб, — дело бы обстояло иначе. Лив всегда слушала бабушку. Но с тех пор как Эльфи и Пир умерли, — мужчина качает головой, — она просто с ума сошла. Лив твердо решила оживить Лобекхоф, как будто это помогло бы вернуть ее бабушку с дедушкой к жизни.
— А где остальные родственники?
— Мать Лив не хотела ничего знать ни о ферме, ни о Люнебургской пустоши. Это было просто не для нее. Она уехала за границу, а Лив росла у бабушки с дедушкой. Когда Лив была еще совсем маленькой, ее мать иногда приезжала на ферму, но я уже давно ничего о ней не слышал. — Виллем снова цепляется большими пальцами за подтяжки.
— У нее больше никого нет?
— У Лив нет ни сестер, ни братьев. Ее отца никто никогда не видел, как, к слову, и отца Валери.
— Хм, — я сжимаю губы. — Тяжело расти без отца.
— Это правда, — подтверждает Виллем, а я размышляю о собственной истории.
По крайней мере, первые десять лет моей жизни отец был рядом. Тем не менее теперь я чувствую еще большую связь с Лив и маленькой Валери.
— Раньше я часто бывала здесь, знала Эльфи и Пира, — я начинаю рассказывать Виллему, как мы всей семьей отдыхали на ферме, а потом объясняю, что совсем недавно вновь открыла для себя Люнебургскую пустошь.
Мы стоим на солнце перед вагончиком, Виллем внимательно слушает меня.
— Кстати, можешь вернуть мне это, — говорит мужчина, когда я заканчиваю свой рассказ, и указывает на мою шляпу. — Мы уже покинули опасную зону.
— Фух. — Я с благодарностью выполняю его просьбу и снимаю шляпу.
Пока профессор-пчеловод исчезает в своем вагончике, я приглаживаю волосы, подставляю лицо солнцу и наслаждаюсь его теплом.
— Вот, возьми.
Я с любопытством поворачиваюсь. Виллем стоит передо мной.
— Мед? Это правда мне?
— Вересковый мед, последняя баночка.
Я просто вне себя от радости.
— Когда буду делать бутерброды с хлебом, буду вспоминать вас и, конечно, ваших трудолюбивых пчел. Спасибо за мед и за то, что показали мне ульи.
Мы прощаемся, Виллем уходит хлопотать в своем вагончике, а я направляюсь к велосипеду. Садовое кафе уже должно быть открыто. Кстати, который час? Я достаю из корзины кофту, нахожу в кармане телефон. Касаюсь экрана — и не могу понять, что происходит. Немногословный Юстус объявился. И не один раз, а шесть!
Ябеда
Фрауке, где ты?
Это правда, что наш пентхаус опустел?
Госпожа Хельмштедт доложила мне, что ты съехала. Почему ты не предупредила меня? Ты вообще знаешь, насколько ценные вещи хранятся в этой квартире?
Пожалуйста, позвони мне.
Помимо сообщений, я замечаю два пропущенных звонка. Я в шоке. Что там вообще произошло? Я опускаюсь на лежащее на земле дерево на обочине дороги и пытаюсь собрать себя по кусочкам. Потом перечитываю сообщения. Юстус написал мне около двенадцати. Я не ответила — и тогда он позвонил. Два раза. Наверное, мы с Виллемом в тот момент ходили проверить ульи. Хорошо, что я не услышала звонок, иначе все закончилось бы ссорой.
Я опускаю телефон. Что случилось с Юстусом? Что он вообще себе думает? Я чувствую себя героиней какой-то дешевой комедии, а вот госпожа Хельмштедт — ябеда. Как она смеет сообщать Юстусу, что я съехала? Как? «Ты вообще знаешь, насколько ценные вещи хранятся в этой квартире»? Серьезно? Ценные вещи? Хранятся? Что все это значит? Мы что, живем в аукционном доме?
Я качаю головой. Может, Юстусу стоит самому вернуться в его дурацкую квартиру и поиграть в смотрителя музея? Вообще не понимаю, почему он так волнуется. Пусть радуется, что квартира свободна и ему не придется снимать апартаменты. Если задуматься, он от этого только выигрывает. Лучшего варианта и придумать невозможно. Юстус получил свой перерыв, а я еще и освободила ему место. Идеально!
— Все в порядке? — рука ложится мне на плечо.
Я оборачиваюсь и
