которых много было женщин, детей и людей недужных; кто, приехав и увидя здешние лишения, заявили, что у них все пойдет по-иному, и не станут они терпеть нужду, подобно этим простакам. Однако дела человека не в его руках; господь может дать силы слабому, и тот устоит; да остережется стоящий, как бы ему не упасть.
Вскоре затем прибыл, вместе с рыболовами, м-р Уэстон, под другим именем и под видом кузнеца; и узнал о гибели своего поселения. Он достал лодку и с 2-мя людьми отправился узнать, в чем дело. Не будучи искусным моряком и застигнутый бурею, он утопил свою лодку в заливе, между рекою Мерримак и Паскатакуаком, сам едва спасся, а потом попал в руки индейцев, которые отняли у него все, что спас он от бури, и раздели до рубашки. Наконец добрался он до Паскатакуака, одолжил одежду и сумел добраться до Плимута. Странно изменился весь облик его для тех, кто знал его в прежнем благоденствии; таковы превратности бренного мира земного. А между тем люди стремятся к мирским благам, хоть ежедневно видят всю тщету их.
После долгих с нами переговоров (ибо прежние замыслы еще кипели в нем, хотя и сдерживаемые) он попросил одолжить ему бобровых шкур; и сказал, что ожидает корабль с большим грузом и тогда расплатится всем, что окажется нам нужным. Этому никто не поверил, однако его пожалели ради прежнего добра, какое от него видели. Мы сказали, что и сами терпим лишения и не знаем, когда придет помощь; как обстоят дела с пайщиками, ему хорошо известно; шкур у нас немного, и если дадим ему, как бы не взбунтовалось поселение, ибо только за шкуры и удается добыть столь нужную всем пищу, да и одежду. Помочь ему мы обещали ввиду крайней нужды его; но по причине только что названной пришлось это сделать тайно. Он получил 100 бобровых шкур весом в 170 фунтов с липшим. Так помогли мы ему, когда отступился от него весь свет; с этим вернулся он к кораблям, оснастил свой малый корабль, взял нескольких из своих людей, купил припасов и снаряжение; и с этим готовился начать все сызнова. Нас он отблагодарил плохо, ибо после неизменно выказывал себя нашим лютым врагом и расплатился с нами одними лишь укорами и поношениями. Когда шкуры еще были у него на корабле, он сказал некоторым недоброжелателям нашим, что может теперь всех нас перессорить, ибо шкуры ему дали, не имея на то права. Однако, злобствуя так, он ничего не достиг.
Между тем припасы нам все не слали, и неизвестно было, когда их ждать. Стали подумывать, как бы вырастить побольше маиса, получать более обильные урожаи и не терпеть такой нужды. Долго мы судили и рядили, а затем губернатор (по совету главных поселенцев) согласился, чтобы маис сеял каждый для себя{46} и только на себя при этом полагался; а все прочие работы чтобы шли по-старому, сообща. Для этого каждой семье отведен был участок по числу душ на данное время (но без права раздела при наследовании): а юношей всех причислили к какой-либо из семей. Это решение оказалось весьма правильным; ибо все принялись усердно трудиться и посеяли куда больше маиса, чем губернатору или кому-либо другому удалось бы добиться иными способами. Теперь женщины охотно выходили в поле сеять маис и брали детей с собой, тогда как прежде ссылались на недуги и неумение; а если бы их к этому принудить, назвали бы это тиранией и угнетением.
Опыт, приобретенный таким путем и в течение многих лет проверенный, притом на людях благочестивых и разумных, опровергает измышления Платона и других древних, поддержанные кое-кем и в позднейшее время; будто, лишив людей собственности и сделав все имение общественным, можно привести их к счастию и благоденствию; словно они мудрее господа. Ибо оказалось, что эта общность имущества (насколько она была введена) большую рождала смуту и недовольство и многие затрудняла работы, которые могли принести пользу и доставить удобства. Люди молодые и наиболее к труду способные роптали, зачем должны они тратить время и силы, работая безвозмездно на чужих жен и детей. Сильный и умелый получал при разделе не больше, чем слабый, не могущий выполнить и четверти того, что мог сильный; это почитали несправедливостью. Люди старые и почтенные, когда приравнивали их по части трудовой повинности, пищи, одежды и пр. к молодым и ничем еще не отличившимся, видели в том обиду и непочтение. А что женщинам приходилось обихаживать чужих мужчин, стряпать и стирать на них и др., это сочли за некое рабство, и многим мужьям было не по нраву. Постановив, чтобы всем и получать, и трудиться равно, полагали, что достигли равенства; а это если не порушило связей, какие установил между людьми бог, то во всяком случае немало повредило взаимному уважению, какое должно между ними царить. А среди иного сорта людей было бы еще хуже. Пусть не говорят, будто причиною тут людская порочность, но не порочность самой идеи. Я отвечаю, что коль скоро порочность эта присуща всем людям, то господь в мудрости своей указал им иной, более пригодный для них путь.
Вернусь, однако, к своему повествованию. Когда новое решение было принято и маис посеян, все припасы кончились и оставалось лишь уповать на божественный промысел; вечером зачастую не знали, найдется ли кусок на следующий день. Так что более чем кому-либо, как заметил один из нас, надлежало нам молиться, чтобы хлеб наш насущный дан был днесь. Однако все лишения поселенцы выносили с великим терпением, не падая духом, и так без малого два года; это приводит мне на память слова Петра Мученика (славившего испанцев) в его 5-й Декаде, на стр. 208: «По 5 дней подряд (говорит он) питались они сухими зернами маиса, и то не досыта»; и заключает, что «подобные лишения, подобные муки и голод никто из людей, кроме испанцев, не смог бы вынести». Увы! Когда у наших поселенцев был маис, это был для них праздник; и не по 5 дней, а порою по 2 и 3 месяца голодали они, не имея ни хлеба, ни маиса. Правда, в другом месте, во 2-й Декаде, на стр. 94, он говорит, что другим было еще хуже и пришлось питаться собаками, жабами и трупами, отчего все почти умерли. От такой крайности милосердный господь уберег народ свой; и в самое тяжкое время сохранил ему жизнь и здоровье; да святится имя его. Но хочу привести заключительные слова этого сочинения, которые отчасти
