— Что делать-то будешь? Новгородцы строптивы. Им хан не указ. Привыкли своим умом жить, — как-то в пути завел разговор Андрей, видя угнетенного думами старшего брата.
— Не ведаю. А только дать «число» новгородцам придется, — откликнулся Александр. — Покричать покричат, да смирятся.
— А коли нет?
— Тогда быть замятне, крови быть великой! — жестко ответил великий князь.
Возвращение во Владимир было тягостным.
Обуреваемый черными думами, князь поделился тревогой с княгиней. Дарья Изяславна, выслушав мужа, пренебрежительно заметила:
— А чего их жалеть, купчишек да строптивых бояр? Сколь от них отец твой Ярослав Всеволодович претерпел унижения, и сам ты тоже не раз, смирив гордость княжескую, потакал их крикливому вече. Все дань дают, одни они торгуют и богатеют день ото дня. Порастрясти кошели новгородские разве не дело? Глядишь, и иным будет полегче.
— Легче-то не будет: татары с «числа» налог берут, а вот оглядываться в Руси не на кого будет. Все равны: и в горе, и в радости, — рассудил Александр.
2
Весть о том, что великий князь Александр с дружиной, с большим татарским отрядом и многочисленными переписчиками движется на Новгород, чтобы взять «число», долетела быстрее птицы. Загудел вечевой колокол, созывая новгородцев, и вскоре площадь перед Святой Софией гомонела и бурлила.
На паперть собора из ворот Святой Софии вышел архиепископ Далмат в окружении бояр — членов Совета господ. Осенив крестом вечников, глава Совета зычно выкрикнул:
— Господин Великий Новгород! Князь Александр Ярославич идет взять «число»! С ним ханские воины и переписчики. Что делать будем, Господин Великий Новгород?
Поднялся гвалт. Новгородцы криками изливали свое негодование.
На паперть поднялся посадник Михалка.
— Новгородцы! — простер он руку к толпе. — Тяжелая година выпала на нашу землю. Русь обложили татары данью, пришел и наш черед. Чай, не обеднеем от десятой доли… Дадим «число»! Лучше смириться и жить спокойно, нежели накликать на Новгород беду!
— Долой! Долой посадника! — вопили вечники, надрывая глотки.
— Неугоден!
— Князя Александра ставленник!
— Долой!
Михалку сбили с паперти и тут же у ступеней собора Святой Софии убили.
Новый посадник нашелся скоро: им стал Михайла Федорович из Ладоги. Чем приглянулся новгородцам пришлый человек, неизвестно, да и никто бы не ответил на этот вопрос. Просто выкрикнул кто-то из толпы, его и поддержали.
Тысяцкий оказался более благоразумным, чем посадник. Он еще до начала веча сбежал из города, наскоро собрав скарб и забрав жену и детей. Новым тысяцким выбрали Жироху — крикливого и задиристого.
Но вот на паперть Святой Софии поднялся наместник князя Александра в Великом Новгороде его старший сын Василий. Оглядев притихшую площадь, он ломающимся голосом прокричал:
— Я отрекаюсь от своего отца князя Александра Ярославича. Он предал клятву, данную на Ярославовых грамотах, защищать новгородские вольности. Сам ведет татар в новгородские пределы. «Число» — это оковы для каждого новгородца. Не пускать переписчиков в новгородскую землю! Не давать «число» татарским баскакам!
— А коли отец прикажет, ты с кем будешь? С нами? Или с великим князем? — выкрикнул кто-то из толпы.
— Господин Великий Новгород, тебе служу! Я с тобой! — прокричал юный князь, и тысячи глоток в едином порыве ему ответили:
— Ты наш князь!
— Здоровья тебе!
— Слава!
В августе 1258 года князь Александр с войском подошел к Великому Новгороду. Князь Василий, испугавшись расплаты за своеволие и дерзкие речи, благоразумно уехал в Псков.
Оставив дружину и татарский конный отряд за городом, князь Александр в сопровождении воеводы Гаврилы Олексича и нескольких ханских чиновников приехал на вече.
С паперти собора Святой Софии он видел лишь устремленные на него ненавидящие, презирающие его взгляды новгородцев. Князь чуть вышел вперед и, будто нависнув над толпой, заговорил:
— Здрав будь, Господин Великий Новгород! Как ни прискорбно говорить мне это, но «числу» быть!
Вече всколыхнулось криками негодования. Но князь Александр, выдержав паузу, продолжил:
— Я всегда защищал Новгород от ворога, не щадил ни себя, ни дружины своей. И богатела земля Новгородская, и слава ее шла по всей Руси и за Русское море. Теперь же призываю вас к благоразумию. Монголы покорили много земель, и воинам их нет числа. Хан Мункэ повелел переписать Новгород и Псков, и взять дань, и этому воспротивиться — значит вызвать его гнев. А ханский гнев поглотит и Новгород, и Псков. Не оставит от Святой Софии ни камня! В Великом Новгороде немало накоплено злата да серебра и добра всякого. Часть отдать вольно — значит оставить себе остальное, не дать «выход» — лишиться всего. Потому «числу» быть!
Долго взирали ханские чиновники на новгородцев, кричавших и размахивавших руками с паперти Святой Софии. Смотрели, молчали и лишь осуждающе покачивали головами: такого им еще не приходилось видеть. К вечеру вече решило: переписчиков на Новгородскую землю не пускать, а хану Мункэ отправить подарки.
Когда решение веча озвучили ханским чиновникам, те оскорбились: воля хана не исполнена, а это неповиновение. Что за этим могло последовать, князь Александр представлял, и потому он заверил ханских переписчиков, что уговорит новгородцев не противиться. Дав князю Александру семь дней на усмирение непокорных новгородцев, в сопровождении конного отряда переписчики уехали во Владимир. Александр же со своей дружиной остался в Новгороде.
Переговорив с архиепископом Далматом и самыми богатыми и уважаемыми в Совете господ боярами, князь убедился, что ни Совет, ни вече от своего решения не отступят. И тогда он ввел дружину в город. Началась расправа над непокорными.
Бояре, призывавшие народ к неповиновению, были схвачены и обезглавлены, иные ослеплены, третьим в назидание обрезали носы. Голытьбу на Торговой стороне, что нападала на княжеских дружинников, рубили без числа во множестве, и кровь текла по улицам города по щиколотку, а вода в Волхове стала красной. По приказу князя язык вечевого колокола был отнят и потоплен в Волхове, а сам колокол сброшен со станины.
Город затих, зализывая раны, лишь по улицам его и площадям разъезжали княжеские дружинники, задирая редких прохожих. Через седмицу в Новгороде появился новгородский посол с низовий Волги Мишка Панещинич. Он принес страшную весть: татарские полки уже в Низовской земле и идут на Новгород Великий карать за неповиновение ханской воле.
В последний раз собралось вече. Решили дать «число» и послать посольство во Владимир с тем, чтобы пригласить ханских переписчиков в Новгородскую землю. Но как только в Новгород приехали татарские численники Бецик-Берке и Касачик со слугами, женами, детьми и множеством чиновников рангом ниже и начали переписывать население пригорода и брать дань, Новгород вновь заволновался. Татарские численники забеспокоились и потребовали у князя Александра дать им охрану. Получив желаемое, переписчики продолжили работу. Новгородцы вновь заартачились. Они всячески уклонялись от переписи, скрывали детей, скотину, грозили чиновникам. Тогда Бецик-Берке заявил на Совете господ: «Или вы даете «число», или мы бежим прочь!» Весть об этом разлетелась по городу в мгновение ока. Новгородцы, вооружившись кто чем смог, вышли на улицы, площади города. Понимая, что пролитая кровь ничему не научила строптивых новгородцев, князь вывел дружину из города и вместе с ханскими чиновниками направился во Владимир.
«Пусть теперь татары сами разбираются со строптивцами», — решил князь Александр.
Новгородцы, одумавшись, с полпути вернули ханских численников.
Те, закончив перепись, собрали налог и, нагрузив возы серебром, мехами, изделиями кузнецов, гончаров, кожевников, удалились в низовье Волги. Новгород вздохнул полной грудью. Сетовала о потерях лишь чернь да ремесленники, бояре же и купцы даже не заметили уплаты налога. Для татар было все едино: что богач, что бедняк — налог платили не по доходу, а с души поровну.
Князь Александр, прежде чем уйти из Новгорода, заключил новый ряд[12] с новгородцами, по которому Великий Новгород обязался в согласии с «числом» платить «выход». Наместником в Новгороде он оставил своего шестилетнего сына Димитрия. Старший же сын Василий был схвачен в Пскове и в цепях привезен в Суздаль. Суд великого князя владимирского был суров: воеводу Александра, возглавлявшего дружину князя Василия, обезглавить, самого же князя изгнать из владимиро-суздальских земель до скончания века. Василий больше так и не появится во Владимире и умрет в Суздале, в безвестности и забвении, в возрасте тридцати одного года.
