Читаем без скачивания Небесные Колокольцы - Максим Макаренков

— А меня б и в обоз не взяли, — усмехнулся Федюша, — я перед войной в санатории лежал. Уже не клиника, но еще не на свободе. В двух днях от границы, эвакуировать нас не успели. Из всех только меня в живых оставили. Лучше бы, как других, — в ров, недострелянными… Они ж, гады, людей во славу своих чудищ убивали и хотели, чтоб я души привязывал. Чтоб они и в посмертии не освободились, а этим тварям служили.

Трясущейся рукой Федька потянулся к карману, затем, вспомнив что-то, взял еще конфету. «Курить бросил», — догадался Влад. Он только сейчас заметил, что на левой руке у Федьки не хватает фаланг мизинца и безымянного.

— Ну вот… Мерзко это, Воронец. Мертвые… Они покоя заслужили. Ты сам хоть раз обряд видел?

— Видел, — ответил Владислав, — даже участвовал как-то. С проводником, конечно. А вот говорить мне пришлось. И знаешь, Федор… Парнишка тот, он рад был. Не успел бы нам сведения доставить, мы бы все полегли, а так — упокоился с миром.

— Или ты себя успокаиваешь. Не буду спорить, ты человек военный. Но есть вещи, которых делать нельзя. Эти, в Третьем, много красивых слов говорили. Особенно про Тибет, Шамбалу, храмы древние. И детей приносили в жертву тварям своим… Подземным.

— И еще принесут, — пообещал Влад, — да принесли уже. Ты как, кошмаров не видишь?

— У меня с десяти лет кошмары, привык уже.

— А все знающие города видят. Сказать, почему? Потому что человека — живого, теплого — принесли в жертву этим самым, подземным. И именно из тех краев, судя по всему.

— Ничто в лице Федюши не изменилось, но Влад нутром почуял трещинку в его броне и решил идти дальше:

— Я не знаю, что за мерзость он ищет. Но прятали ее именно эти ребята, которые тебя истязали и младенцев у матерей на глазах живьем жарили. И он, чтоб ее получить, на то же пойдет. И это только начало. Сам понимаешь, это должно быть что-то мощное… И власть оно даст этим людям такую, что и Девятый бастион пределом не покажется.

Мертвяк молчал. Каждая секунда казалась Владиславу бесконечной. Любое промедление могло обернуться новыми человеческими страданиями. И еще Глеб. Он не знал, чувствует ли что-то плененная душа мальчика, привязанная к телу начертанным знаком. Если Федька прав, то он лишил смерть той доли милосердия, которая у нее все же есть — покой, забвение, свобода, новое начало…

— Я — плохой человек, — устало проговорил Влад, — но знаешь, если все это, — он обвел рукой картины, — правда и если мне удастся эту сволочь поймать, то мне им в глаза посмотреть будет не стыдно. Если же для них важнее, чтоб некий раб божий Федор не применил свой талант по назначению, то… Не знаю, мне все равно. А все эти твои картинки — красивые картинки и есть. Ничего более.

Он осекся, заметив, что Федюня смотрит на него с явным интересом.

— Ну а делать что будешь? — спросил Мертвяк.

Влад хотел было его послать, но все же ответил:

— Марк Тойвович запрос отправит. Выпишет некроманта из столицы. Если там сочтут, что мы не психуем без дела, может, и пришлют. Хорошо если к ночи доберется спецсамолетом.

— А если не поверят, сам полезешь?

Влад не ответил.

— Не надо, Воронец, — попросил Федька, — не пробуй. С проводником — это одно, а сам не выживешь.

— Так помоги.

— Не знаю… — Федюша колебался, Влад сжал кулаки на удачу. — Дело такое… Надо бы у батюшки благословения спросить.

Владислав понял, что на стене сейчас появится новая фреска. Или барельеф. Под названием «Некромант упертый, чертов фанатик, сбрендившим магом в стену впечатанный». Сосчитав до пяти, он возразил так спокойно, как мог:

— Не оттягивай, Федя, решай сам. Батюшка — тоже человек, ошибиться может.

Мертвяк открыл уже рот, чтоб произнести поучение о том, что есть сан священника и почему его мнение так важно, и вдруг передумал, решительно кивнул и потянулся за пальто.

— Ладно, Воронец. Но говорить с мальчиком будешь ты. Я только проводником быть согласился, учти. А душу его отпустишь.

— Конечно! — С плеч гора свалилась. Владислав с удивлением признался себе, что надежды на Федькино согласие у него не было и что не уходил он из упрямства и чистой злости. — У меня машина за углом.

В дверях некромант замешкался, глянул бесцветным глазом в лицо Воронцову и улыбнулся своей железной улыбкой:

— А человек ты, Владислав, хороший. За тебя твои мертвые говорят, а они не лгут.

Владиславу казалось, что они беседовали весь день. На самом деле серенький осенний рассвет только-только занимался. Воронцов выдохнул — времени потрачено совсем немного.

Уже у самой машины он резко обернулся к Мертвяку:

— Мои мертвые, ты сказал? Ты кого видел?

— Неважно, — скучным голосом ответил Федюша. — Поехали, Воронец. Нас мальчик заждался.

Ворожея уже топтался возле ленты оцепления. Кроме милицейских, теперь было полно инквизиторов. Любаву, как с облегчением заметил Влад, увели. Денис сидел поодаль и пил что-то из термоса. Черт, забыл парня отпустить, а он пост не покидает, словно мальчик из рассказа Л. Пантелеева!

— Спасибо, Денис! — подошел к нему наставник. — Иди домой. До завтра.

Федюша подошел к решетке, взглянул на Глеба.

— Мне нужно куда-то сесть, — сказал он стоявшему рядом инквизитору, — можно просто тряпки свернутые, только чтоб не на твердое и холодное. И под спину что-то. Расслабиться…

Ворожея все предусмотрел. Два крепких молодца уже волокли потертое, но довольно удобное кресло. Из ближайшего отделения забрали, что ли? Кресло поставили возле решетки, некромант устроился поудобнее, откинулся на спинку и закрыл глаз.

— Давай, Воронец, — сказал он, — не тяни.

Будто бы это Влад пол-утра кочевряжился!

Поднявшись на стремянку, Воронцов несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь, отрешаясь от всего, кроме лица мертвого мальчика, бессмысленно глядящего в вечное никуда, и всматривался в него до тех пор, пока оно не заполнило все поле зрения, не стало единственным, что доступно для восприятия, и только тогда на ощупь достал перочинный нож, чиркнул лезвием по подушечке указательного пальца и быстрым росчерком нарисовал на лбу Глеба знак возвращения.

Страшный, мутнеющий глаз дернулся, тело мертвеца сотрясла дрожь, ноги задергались, глухо застучали по чугунной решетке. Мальчик попытался открыть рот, но пронзивший его прут не позволял это сделать, раздался только мерзкий скрежет кости о металл.

Голову Воронцова заполнил бестелесный голос — гулкий, глухой, он бился, словно черная бабочка посреди мрака, не находя выхода:

«Кто? Где я? Зачем? Зачем темно? Мама… Глаза страшные. Темно. Где мама?»

«Тише, тише, Глеб, не пытайся говорить вслух», — направил в эту темноту мысль-посыл Воронцов и ощутил, как его коснулись чьи-то мягкие слабые крылья, защекотали изнутри.

«Кто вы? Почему так? Что случилось?»

Воронцов закрыл глаза, положил руки на виски мертвого мальчика и застыл:

«Сейчас я попробую сделать так, чтобы нам было удобно говорить. А ты не будешь двигаться, хорошо?»

«Хорошо. Но кто вы?»

Воронцов представил себе залитую неярким вечерним светом поляну в лесу. Зеленая трава, тонкие березы, шелестящие золотой листвой под порывами прохладного осеннего ветра, высокое синее небо, по которому бегут легкие облака.

Мальчик стоял рядом, недоуменно оглядываясь.

«Где мы? Вы Владислав Германович, я вас с Денисом видел. И чай приносил, когда вам плохо стало, помните? Но… что произошло?»

Владислав знал, что тянуть нельзя. И все равно медлил. Дальнейшее было непредсказуемо, мертвые реагировали по-разному, работать с незнакомым покойником всегда опасно, может утянуть за собой или потопить в отчаянии, недаром действующих некромантов было так мало, психика не выдерживала.

«Ты умер, Глеб».

У мальчика подкосились ноги, он почти упал на траву, Удержался, выставив руку, и замер в неудобной нелепой позе. Сглотнул, поднял на стоявшего рядом взрослого блестящие от слез глаза:

«Совсем? Это точно, то есть я совсем умер? А мама? А как…»

Небо размывало, синева исчезала, сменяясь бесцветным ничем, вместо легкого ветерка задул резкий пронизывающий ветер, Владислав с трудом удерживал иллюзию, ломающуюся под напором ужаса, осознания необратимости произошедшего, исходящего от мальчика.

«Глеб, послушай, я не могу тебя утешить, не могу вернуть к жизни. И ты уже ничего не сможешь сделать в этом мире. Кроме одного — спасти тех, кто еще жив».

«Как?! Что я могу? Я мертвый! Мертвый!»

Ураган усиливался, Воронцов попробовал дотянуться до мальчика, влить в него хотя бы малую толику спокойствия и умиротворения, но он и сам их не испытывал, хотя пытался вызвать, но Глеб развернулся, и Воронцов увидел, как текут, меняются черты его лица, превращаясь в безжалостную маску жестокости, порожденной отчаянием.