и здесь тоже будет. Али думаешь, что за Бориску Годунова кто станет воевать?
Салтыков поперхнулся и закашлялся. Такое молвить про царя. В уме ли князинька?
– Ты вином упился, али как? – спросил он Мосальского.
– Не берет меня вино! Так вот, воевода. И ты не зыркай. Али напугать меня вздумал? Так сие напрасно, воевода. Я дело молвил.
– Но сие измена!
– Да ты не ори так. А то дом переполошишь. Ты меня слушай. Прибыл в Путивль дьяк Сутупов с государевым жалованием служилым людишкам. 10 тысяч рублев серебром.
– То верно! – кивнул толстый воевода. – Борис Федорович повелел раздать жалование стрельцам и казакам.
– Но ты прошлое жалование стрелецкое всегда половинил и стрельцы наши того не забыли. И вспомни, как они тебя на копья поднять хотели. Не забыл?
Воевода сердито сопел. Еще бы ему сие забыть. Сколь страху тогда натерпелся.
– Ты говори дело, князь Василий.
– Я и говорю дело, Михайло Иваныч. Против тебя посадские людишки давно зубы точат. Им дай лишь повод, и они и тебя, и всех кто рядом с тобой перережут.
– Того не дам! – вскричал воевода и бахнул кулаком по столу.
Мосальский лишь засмеялся.
– Ой, ли! Не дашь! Они спрашивать не станут. Как только самозванец подойдет к Путивлю, твоей власти здесь конец.
– Неужто все изменники? – спросил Салтыков.
– Не все, но многие. И города нам не удержать. Разве если из Москвы придут полки дворянской конницы и три приказа московских стрельцов.
– Да разве даст царь нам такие силы? – спросил воевода.
– То-то что не даст. Бориска-то не видит из Москвы того, что нам грешным видно. У нас полк в 500 пищальников30 и все ненадежны! Про то Бориска думает ли? Я ли не говорил, что надобно сей полк из детей боярских набирать? Но кто слушал меня? Набрали туда казаков да беглых людишек без роду племени! И чего теперь?
– Не станут за нас стоять?
– Какое там! – махнул рукой Мосальский. – Тебя первого на копья и поднимут!
– Чума на тебя, князь. Каркаеш как ворон! У нас есть 700 московских стрельцов! Про сие помни!
– И что? В городе ворья полным полно! Все они уже славят Димитрия. Чего смогут твои стрельцы? Да и среди них не все станут стоять за Годунова.
Салтыков получал известия о том, что делается на Москве. Там хватали всех, кто даже произносил имя царевича, жестоко пытали, а затем бросали на плаху.
– На Москве казнят за такие речи, князь. Бориска-то наш нынче государь великий.
– Слыхал я про казни на Москве. Бориска и жена его, дочь кровавого Малюты совсем ума от страха лишились. Сколь крови уже пролито. А за что?
– Я про свою голову думаю, князь. Мне своя голова дорога.
– Вот я и предлагаю тебе сохранить твою голову. И не только голову, но и имение. А можно будет еще и от царевича получить кое-что за верность.
– Чего ты его царевичем величаешь?
Мосальский ответил:
– Ты не так молод, воевода. Ты помнишь Грозного царя хорошо.
– Как не помнить.
– Тогда вспомни, как он посадил на трон татарина Симеона Бекбулатовича31 И ты тогда кланялся татарину до земли!
Салтыков вскипел:
–А ты не стал бы кланяться? Ты тогда пешком под стол ходил и не состоял при дворе на Москве!
– Я не о том, воевода. Коли кланялись знатные бояре царства московского татарину, то отчего царевичу Димитрию не поклониться? Какая разница кто он, ежели есть и пить станет из наших рук?
– Все верно молвил ты, князь. Верно! Мой отец в давние годы говаривал мне, что и сам царь Иван Васильевич не царского рода. Ведь мать его Елена из роду Глинских не сколько старого великого князя Василия ублажала, сколько молодого князя Овчину Оболенского.
– Вот и я про сие говорю, воевода.
– Это коли сядет царевич на трон. А коли нет?
– Сядет тот, кого на трон посадят.
В покой воеводы ворвался стрелецкий сотник. Он снял шапку и низко поклонился воеводе.
– Беда, воевода!
– Что? – спросил Салтыков.
– Бежал дьяк Сутупов!
– Бежал? Куда?
– К самозванцу! – произнес Мосальский.
Воевода посмотрел на князя. Затем повернулся к сотнику.
– А жалование? Казна государева?
– С собой увез, – ответил сотник.
– Началось, – ответил Мосальский. – Теперь жди открытого бунта!
– И что делать? – спросил Салтыков.
– Выход есть! Целовать крест (принести присягу) Димитрию Ивановичу.
– А коли Борис потом одолеет самозванца?
– Дак сие потом будет, воевода. Потом. А думать надобно, как ныне уцелеть.
– Оно так, князь. Кто против сего спорить станет. Бегство дьяка решает все за нас…
***
Путивль.
Декабрь 1604 года.
Прошло не так много времени, и в Путивльском лагере царевича быстро собирались войска. Вчера прибыли больше тысячи казаков с Дона. Понемногу росли отряды князя Сумбулова. Но больше всего приходило беглых крестьян.
Эти не пользовались расположением командующего Юрия Мнишека. Но они и не стремились стать по его начало. Они избирали своих атаманов и воевали с полками Годунова как могли.
Теперь в свите царевича были русские воеводы князь Мосальский и князь Сумбулов. Димитрий Иванович сделал их боярами своей ближней думы…
***
Мосальский был невысокого мнения про Сумбулова. Кто он был по отцу? Столь ли высоко сидели его предки, как князья Мосальские, в думе и на воеводствах? Нет! Не прыгали они выше царских спальников и мыльников. Никто из Сумбуловых даже окольничим не был. Да и большими талантами князь не блистал, только и того, что на саблях был рубиться мастер. Дак это можно про любого сотника государева стремянного полка сказать. А Мосальские род свой вели от великих князей Черниговских и были Рюриковичами.
Но ныне Мосальский вынужден был смириться и забыть о своей боярской спеси. Сумбулов пользовался доверием самозванца и при особе его появился раньше.
– Скажи мне, князь, – спросил Мосальский, – слыхал ты про девицу некую именем Елена?
Сумбулов усмехнулся в ответ.
– И тебя зацепила красавица?
– Видал её только раз, но не выходит из моей головы сия полячка. Кто она?
– Полячка? Да с чего ты взял, князь, что она полячка? Она русская.
– Русская? – удивился Мосальский.
– Ты, князь, ничего не знаешь.
– Так скажи мне, что я должен знать?
Сумбулов рассказал:
– Сия Елена у нас вроде как дочь дьяка Порошина. А сей дьяк крепко ненавидит род Годуновых.
– Дочь дьяка? А роду какого сей Порошин? Из боярских детей?
– Ты не понял, князь. Порошин считается отцом красавицы. Но он ей не отец. Она роду Отрепьевых.
– Что?
– Роду Отрепьевых.
– Тогда получается, что…
– Она сестра самого. Но не может же он признать её сестрой. Вот и стала она дочерью дьяка Порошина. Но ты, боярин, брось думать про красавицу.
– Это еще почему? – спросил Мосальский.
– Ведь ты женат.
– И что с того?
– У сей девицы в поклонниках ходит пан Бучинский.
– Секретарь царевича?
– Он. А пан сей весьма мстителен, и на многие пакости способен. Такого лучше иметь другом, а не врагом, коли хотим на трон царевича Димитрия посадить.
– Сие верно, князь. С Бучинским пока ссориться нет резона.
– Здраво рассудил, боярин. Мало ли красивых девок на Руси?
Мосальский подумал про себя:
«Может и много,
