— Правда, но он с нами не живет.
— Но когда-нибудь, может, и будет жить с вами, ведь всякое бывает.
Дерек посмотрел на меня так, будто это никогда не приходило ему в голову.
— Он тебе нравится?
— Да, ничего.
— Ну вот видишь. Поскольку я знаю, что к вам он относится хорошо, я бы хотел, чтоб ваша мама была с ним счастлива. Понимаешь меня?
— Кажется, понимаю.
— Кажется?
— Ага.
— Не такой уж это подарок — одиночество. Мужчине нужно, чтоб рядом была женщина. Но это не значит, что я забыл о вас или не хочу вас видеть. Ясно?
— Ну, а что будет, если ты женишься на ней и у вас появятся дети? Что будет со мной и Майлсом?
— Прежде всего, вы с Майлсом всегда останетесь моими сыновьями, и я всегда буду любить вас, так что выбрось все это из головы. Ну, а детей заводить я пока не собираюсь.
— Ну, а все-таки, если вдруг они будут? Это сводные братья или сестры, так, что ли?
— А я хочу сестренку, — сказал Майлс.
— Что попусту болтать о том, чего нет, а может, и не будет?
— Но ты собираешься жениться на ней, да? — не отставал Дерек.
— Вообще-то хотел бы.
— Ну, тогда на свадьбу меня не приглашай.
— Ну ты даешь, старик! Неужели ты думаешь, что я должен всегда жить один?
— Нет.
— А я приду, — сказал Майлс. — Мне она понравилась. Говорит она, правда, как белая, но я бы с вами жил, и у меня было бы две мамы, правда, папа?
Я потрепал его по плечу.
— Дерек? — сказал я, когда мы уже входили в пиццерию.
— Что? — он плюхнулся на стул.
— Помни, малыш, что женюсь я на Зоре или нет, будет у меня ребенок или нет, я твой папа и буду им всегда. Я не сделаю ничего, что причинит тебе боль, и если тебе когда-нибудь от меня что-то понадобится, только позвони. Понял?
— Понял, — ответил он. — Можно нам взять пеперони?
Я кивнул. Дерек ревновал, это было очевидно. Я не знал, как утешить его, но, честно говоря, мне самому полегчало. Что бы он там ни нес, я видел, что он меня все еще любит.
Зора содрогалась: она была на верху блаженства. Я еще не кончил, но это не имело значения: мне все равно было очень хорошо.
— В чем дело, Фрэнклин? — забеспокоилась она.
Почему это женщины всегда беспокоятся, если мужик не кончил? Иногда мне достаточно чувствовать ее тело. Кончить — еще не все.
— Ничего, бэби, — ответил я. — Крошечные сперматозоиды только-только собрались на волю. Они думали дать деру, прихватив корзинки для пикника и ласты, как вдруг слышат голос: „Собирается дождик, лучше поиграть сегодня дома и на улицу носа не высовывать". Они сегодня наказаны, вот я и не выпустил их.
Зора расхохоталась. Сейчас мне очень нужно было, чтобы она смеялась, ведь с работой по-прежнему ни хрена не получалось. Каждый раз все срывалось в последний момент по какой-нибудь идиотской причине. И мне приходилось работать день здесь, день там. Но вообще все заметно ухудшилось. Ноябрь на носу, на улице холодает, наружные работы сворачиваются. Где только я не побывал: всюду одно и то же. Сколько же можно все это терпеть?
Зазвонил телефон, Зора хотела взять трубку, но я остановил ее:
— Пусть звонит.
Она осталась на месте. Я нутром чуял, что это, должно быть, Пэм. Дерека угораздило дать ей этот номер, и она теперь раз в неделю названивала, чтобы выколотить из меня монеты; спасибо, правда, не выкаблучивалась, если трубку снимала Зора. Зора даже не прочь была повидаться с этой заразой — но это уж чистые закидоны, если сказать по правде. Я пытался объяснить ей, что им не о чем разговаривать, но попробуй докажи, когда что-то в голову втемяшится.
— Но это же часть твоей жизни, — вот что она несла. Ну, и какого дьявола?
— Может, ты думаешь, я горю желанием повидать твоих любовников? Сплю и вижу, как бы их отыскать и посмотреть, кто тебя раньше трахал. Нет уж, увольте!
— Но Фрэнклин, она же мать твоих детей! Ты что же, прикажешь мне ее ненавидеть? — Ох, уж эти бабы.
Она заерзала, а потом затихла.
— Ты чего мечешься?
— Что? — подала она голос.
— Чего, говорю, мечешься? Тебе же хорошо, бэби. Иди к папочке под бочок.
— Мне нужно в ванную, — проговорила она и поднялась с кровати.
Я смотрел в окно; ветер срывал с деревьев последние листья, а я думал о том, что пофарти мне, я принес бы домой хоть немного деньжат. Тогда это была бы обалденная суббота — праздная и прекрасная, как обычно. Все утро мы смотрели кун-фу; от этого Зору воротит, — должно быть, наслушалась от учеников. Но выбирать не из чего: либо кун-фу, либо борьба, а борьбу она на дух не переносит. С утра мы уже два раза занимались любовью, и хотя мой петушок и сейчас крепок хоть куда, я все это проделывал, чтобы преодолеть накопившееся за последнее время отчаяние. Но это не помогло.
Зора вернулась, захватив „Никто не знает мое имя" Джеймса Болдуина. Сейчас она читает его. Увидев у нее эту книгу, я сказал ей, что читал ее давным-давно. Это правда. Я читал много таких книг. Что ж тут удивляться. Если ты не кончил школу, это единственный способ пополнить образование. Во всяком случае, я всегда так полагал.
Кстати, Зора читает, как черепаха. А ведь она закончила колледж! Прошло уже две недели, а она едва добралась до середины. Я проглатываю книгу за ночь, если, конечно, она мне по душе. Главное, чтоб были пачка „Ньюпорта" и чашка кофе. Мне достаточно полусотни страниц, чтоб понять, в чем дело. Если все вокруг да около, я бросаю это к чертовой матери. И уж больше к этому не прикасаюсь. В гробу я видал такие книги, от которых носом клюешь.
Я посмотрел на Зору. Вид у нее был усталый. Это, вероятно, моя вина. Она что есть сил борется с моей невезухой.
— Не принимай близко к сердцу, Фрэнклин. Все образуется!
Но сколько еще она потянет? Разве я не вижу, как ей тяжело без моей помощи. Уже три месяца она одна тянет эту квартиру, покупает еду, и даже когда мы ходим на бега, делает ставки сама. По-моему, она не представляет, как это все тяжело мне. Попробуй после этого кончить!
— Может, мне лучше вернуться к себе? — вдруг ляпнул я. Еще секунду назад мне это и в голову не приходило.
Зора уронила книгу на колени.
— Что?
— Давай посмотрим правде в глаза, бэби. От меня никакого прока. Денег на квартиру я тебе не даю. Помощи от меня ни на грош, и я тебе здесь абсолютно не нужен. — Сказав это, я задумался. Что я несу? Ведь меня вот-вот выкинут из моей комнаты, потому что я уже месяца три не платил за нее.
— Фрэнклин, дорогой, мы только что занимались любовью. К тому же мы уже обо всем этом говорили, зачем же начинать сначала?
— Потому что со мной все совсем скверно.
— Ты хочешь уйти?
