– Ну что ж, – медленно сказала она, задаваясь вопросом, кого он ей напоминает, – но должна предупредить: сомневаюсь, что меня можно заставить изменить свое мнение.
– Прошу за мной, – поклонился лорд Локвуд. Выйдя из гостиной, они прошли через бальный зал.
Смежная с ним галерея с высоким потолком была длинной и узкой. Хозяин дома жестом указал на стены. Картины были развешаны со знанием дела. На таком расстоянии, что не отвлекали друг от друга. Поворачиваясь и разглядывая картины, которые сама она видела только в резком свете своей студии или в янтарных тонах освещенного газовыми лампами салона Дельфины, Эмма испытала внутреннюю дрожь. Ощущение было близко к страху, но еще больше походило на… священный ужас.
Картины были живыми. Мрачными, динамичными. Каждая фигура схвачена в момент высшего накала эмоций: жажда крови, ужас, мука, ликование. Эмма обхватила себя руками. Она была одержима этими образами. Этими воспоминаниями. И вот они здесь, обособившиеся, отделившиеся от нее. Висят на стене, без всяких признаков того, что ее кровь и слезы имеют к ним какое-то отношение.
– Вы гений, – пробормотал лорд Локвуд, взглянув на Дельфину, которая тихо вошла в галерею и, немного побродив по ней, вышла.
Как странно слышать это и знать, что это правда. Чувствовать это. Не кошмары, не душевная болезнь, а искусство! Но почему, почему она не могла воплотить свое мастерство в более радостных работах?
Локвуд заговорил снова:
– Хочу спросить, эти строчки внизу… они имеют какое-то значение? Это своего рода послание? Я ломал голову над ними.
Она могла бы сказать: «Они свидетельство и доказательство моего греха. Я убила человека, который первым написал их».
– Графиня называет их «неразборчивыми подписями к сценам непостижимого ужаса». – Эмма искоса взглянула на Локвуда. – Видите ли, моя кузина никогда не бывает краткой, ни в словах, ни в теориях.
– Что касается теорий, то эта совсем не плоха. Вы согласны с этим, мисс Мартин?
– Я всего лишь художник и оставляю интеллектуальные упражнения другим.
– Что-то я в этом сомневаюсь. Эти работы не могут не быть плодом сильного ума.
Эмма улыбнулась:
– Все равно я не могу выставить их. Да, они хороши. Но они… – Она покачала головой. – Не для показа.
– А вы считаете, что задача искусства только радовать глаз?
Локвуд не мог выбрать более точного возражения, Эмма закусила губу.
– Буду с вами откровенной, сэр. Меня сочтут сумасшедшей.
– Признаюсь, я действительно был удивлен, найдя вас поразительно нормальной. Но это так. Демон держал ваши глаза открытыми, а ангел дал силу вынести то, чему вы стали свидетелем.
– Не следует это поэтизировать.
– Но тогда какова цель искусства, мисс Мартин? Изображать только пасторальные сценки?
Эмма взглянула на картины.
– Я хотела бы рисовать что-то более радостное. Я начала… – Она внезапно решила говорить откровенно. – Но, увы, похоже, я не могу это делать с таким же мастерством.
– Возможно, вам нужно расстаться с этими картинами, – мягко сказал лорд Локвуд. – Как только они станут принадлежать миру, их влияние на вас ослабнет.
И все-таки Эмма колебалась.
– Меня не похвалят за то, что я изобразила военных героев таким образом.
– Именно поэтому вы должны показать картины. Больше никто так не сделает. – Его голос понизился до шепота, предназначенного только для ее ушей. – Слишком мало справедливых людей. И тех, кто может это выразить. Эти сцены заслуживают того, чтобы их обнародовали.
Что-то в его тоне вдруг позволило Эмме понять, почему он кажется ей знакомым – Эмма ощутила в Локвуде черты характера, присущие ей самой. Серьезность, обусловленную страданием… и, возможно, неистовость.
– Вы все понимаете, – тихо сказала она.
– Да, – ответил он. – И мощь вашего искусства такова, что она всколыхнет весь Лондон. Во всяком случае, тех, у кого осталась душа.
Вернулась Дельфина:
– Ну разве Эмма не гений, Локвуд? Я думала о псевдониме. Что скажете об Авроре Ашдаун? Звучит неплохо, правда?
– Я не согласна, – возразила было Эмма. Но она чувствовала, что пришло время меняться. Не так она себе это представляла, но отложить путешествие в Италию будет несложно. Кроме того, если она действительно хочет покончить с прошлым, то задержка в Лондоне ее не расстроит. И перспектива столкновения с… напоминаниями о том, другом времени ей безразлична. – А никто не узнает, что это я?
– Только не от меня, – пообещал Локвуд.
– И не от меня, – добавила Дельфина. – Не смотри на меня так, Эмма. На сей раз я сдержу свое слово.
– И вы предлагаете стать моим патроном? – нажимала Эмма на Локвуда. – Содействовать показам, когда у меня появятся другие работы, которые вас заинтересуют?
Он поклонился.
– Прекрасно, – подытожила Дельфина. – Все улажено. Говорю тебе, Эмма, Лондон тебя примет! Все будут потрясены и полюбят тебя.
– Меня возненавидят. Вернее, несчастную мисс Aшдаун.
– Но разве это не еще большая награда? – пробормотал граф. – Любовь мимолетна, а ненависть никогда не умирает.
Эмму охватило неодолимое стремление отстраниться от авторства, но Локвуд с улыбкой взглянул на картины, и странное наваждение миновало.
В последнее время его частенько охватывали странные ощущения: так спящий с неприятной четкостью сознает, что всего лишь грезит. Сейчас, например, он чувствовал, как волокна тумана скользят по его коже. Ореолы газовых ламп, казалось, пульсировали, то вспыхивая, то тускнея, В такт стуку его сердца. И в глубокой тишине темной пустой улицы звук его шагов гремел, словно пули, все быстрее и быстрее, даже когда он замедлил шаг.
И все же заведенный порядок не предполагал неизбежной катастрофы. Утром Джулиан, как всегда, боксировал и фехтовал с мастером Нагасаки. Потом занялся делами имения. Днем посетил парламент. К семи его единомышленники снова собрались в клубе, чтобы обсудить стратегию дебатов. Достойные лорды королевства. Непогрешимые, безукоризненные. Через полтора часа Джулиан откланялся. То был крайний предел его терпению: искушение разбить что-нибудь обычно достигало максимума как раз перед тем, как подавали карету.
Приехав домой, он переоделся в приготовленный камердинером вечерний костюм. Разгар сезона, каждую ночь какой-нибудь бал или праздник, Кэролайн от этого просто расцветала. Конечно, это способ провести время. Каждый вечер они соглашались, что музыка, публика и декорации были замечательные. Иногда она для любовных утех тянула его в нишу. Эта выдумка ей еще не приелась. Возможно, когда их застанут, она будет вынуждена стать изобретательнее.
Воскресенья немного отличались от остальных дней. По воскресеньям Джулиан ездил верхом по округе. Всегда один. На прошлой неделе он совершил опрометчивый прыжок и загубил свою лучшую лошадь. Немного широкогрудая, но какие линии. Какое сердце. Три года лошадь служила ему верой и правдой и что получила за это? Пулю в лоб. Джулиан велел камердинеру сжечь одежду для верховой езды. Он не знал, чем займет это воскресенье.
