новый правитель страны Мустафа Кемаль-паша, которого называют Ататюрком, вовсе не из тех людей, какие способны разбазаривать эти сказочные скопления золота, бриллиантов и драгоценных камней всех разновидностей, по его мнению принадлежащих всему народу, неподкупным вождем, а следовательно и простым хранителем сокровищ которого он хочет себя представить. Да, в общем-то, как говорят, таков он и есть…
— Что ж, может, ты и прав… Значит, мы снова садимся в милый нашему сердцу Восточный экспресс?
Нет, сначала на пару дней заедем в Париж. Хотя бы для того, чтобы сменить содержимое наших чемоданов. А кроме того, — продолжал Видаль-Пеликорн, — мне придется повидаться с турецким послом, чтобы получить от него рекомендательное письмо к правительству и к главному хранителю Сокровищницы, которая находится в Топкапы-Сарае. У меня достаточно титулов и связей, чтобы тут не было особенных проблем, — добавил он с видом, вызвавшим улыбку друга.
— Да уж, и скромности тоже тебе не занимать! Одновременно тебе надо будет подумать о том, как забрать оттуда камни, если они действительно еще там, и унести свои головы… Договорились! Значит, едем в Истанбул, но сначала…
— А тебе бы не хотелось сделать крюк и заехать домой, в Венецию?
— Нет, ни в коем случае! Вернуться в дом без Лизы — об этом не может быть и речи. Ги Бюто просто заболеет, узнав, что случилось, а мне необходимо, чтобы он был в полном здравии и» чтобы никакие дурные мысли его не мучили: ведь ему приходится управлять всеми нашими делами, пока я занят поисками этих проклятых изумрудов. Любой ценой нужно скрыть от него похищение Лизы, которую он любил бы не больше, будь она даже его собственной дочерью. Нет-нет, не в Венецию… В Прагу!
Адальбер, который все время разговора попивал свое бургундское, поднял на друга удивленный взгляд.
— А туда-то зачем? Ты что — хочешь повидаться с…
— Иегудой Леви? Да. И вообще, мне следовало подумать об этом раньше. Если кто-то и может помочь нам в наших поисках, то именно он, главный раввин Праги. Взгляд этого человека так же легко проникает в прошлое, как и в будущее. И в любом случае, я смогу получить от него по крайней мере хороший совет…
Голос Альдо затих, стены роскошного отеля, затуманившись, отступили, и перед его мысленным взором появился, как наяву, высокий темный силуэт величественного и благородного человека с длинными седыми волосами, ниспадающими из-под черной ермолки… Как будто и не прошло столько времени! Морозини охватила внутренняя дрожь — так, будто он снова окунулся в таинственную атмосферу грозовой ночи, когда призрак императора отвечал на зов этого человека…
— С того самого момента, как речь зашла о предметах иудейского культа, мне надо было подумать о встрече с ним, — прошептал князь, как во сне.
— Но почему ты думаешь, что сейчас слишком поздно? Это действительно блестящая идея. Сейчас покончим с обедом и двинемся в Париж. Я займусь всем необходимым, а ты отправишься в Богемию. Оттуда тебе не составит никакого труда поехать прямо в Стамбул, где мы и встретимся в «Пера-Паласе» через неделю или дней через десять…
Не прошло и двух дней, как князь уже был в Праге, где в прошлом году пережил столь волнующие приключения в тронном зале Градчан и видел смерть так близко. В отеле «Европа» его встретили с той неброской любезностью, с какой в подобных дворцах всегда принимают постоянных клиентов. Ему отвели на третьем этаже тот же номер, который он занимал прежде: с балконами над вершинами старых лип на Вацлавской площади, а в просторном зале ресторана, украшенном пальмами в горшках и витражами работы Альфонса Мухи, его посадили за тот же столик, к которому он успел привыкнуть в последний свой приезд. Еще немного — и ему предложили бы прошлогоднее меню…
Впрочем, почему бы и нет, раз он и теперь находился почти в том же расположении духа? Тогда он искал рубин Хуаны Безумной и очень надеялся что-то прояснить во время будущей встречи с Иегудой Леви, исключительным человеком, рекомендательное письмо к которому ему дал барон Луи Ротшильд. А сегодня вечером он с еще большим нетерпением ждал встречи все с тем же раввином, намеченной на следующее утро, потому что, если речь снова шла о драгоценных камнях, путеводная нить к ним оказалась еще более запутанной, а кроме того, изумруды пророка Илии никогда не появлялись в этом златоглавом городе. Но главное: произошли очень важные перемены с ним самим и в нем самом. Тогда он был женат — причем насильно! — на пленительной ведьме, которую он ненавидел. Теперь его женой была ничуть не менее очаровательная женщина, которую он страстно любил и с которой был разлучен, и сейчас его будущее и его счастье в еще большей степени зависели от приносящих зло именно потому, что были священными, камней, и не было почти никакой надежды где-нибудь их найти… Он с грустью подумал о том, как ему недостает ободряющего присутствия Адальбера, и о том, что, пожалуй, никогда в жизни он не чувствовал себя настолько одиноким…
В прежние времена он бы, наверное, провел вечер в баре, попивая виски с содовой, покуривая и наблюдая за посетителями, но на этот раз, закончив ужинать, он вышел на улицу и побрел к Влтаве, чтобы посмотреть, как текут ее черные воды, поблескивающие под огнями уличных фонарей. Он поступил бы точно так же, если бы Лиза была с ним: они медленно дошли бы, прижавшись друг к другу, до изумительного Карлова моста и постояли бы там, помечтали бы в тени выстроившихся вдоль него скульптур, а потом все так же медленно, чтобы пуще разгорелось желание, вернулись бы в отель и легли бы в широкую постель, чтобы любить друг друга большую часть ночи, если не всю ночь целиком…
Тело Лизы, стройное, сильное и вместе с тем бесконечно нежное, источающее одновременно необычайную свежесть и сладострастие, кружившее голову куда сильнее, чем умелые ласки других женщин. Конечно, и о тех, прежних, у него сохранились воспоминания, но больше от усталости и пресыщений. А от Лизы ему никогда не устать, с ней никогда не наступит пресыщение. Он это очень хорошо понимал, особенно в те мучительные ночи, когда его охватывали приступы какой-то первобытной ревности, когда он терзался мыслями о том, как она далеко от него, как близко к незнакомцам, вполне может быть, относящимся к ней с недостаточным уважением. В такие моменты он старался успокоиться, напоминая себе о двух годах, прожитых рядом с этим обворожительным, обожаемым нынче существом, двух
