к углу красного ковра, крадется. Вот-вот настигнет его.
И тогда произойдет что-то непоправимое.
Яна подняла глаза. За запертой дверью было тихо. Нора там. А Лема нигде нет, зато есть лужа крови.
— Упоротая что ли?! — Кто-то схватил ее за плечо, и Яне показалось, что под кожу скользнули четыре железных крюка. — Где бабки, спрашиваю? И ключ от зала гони.
— Ключ от зала?..
Ей казалось, что лица у нее больше нет — только неподатливая резиновая маска, натянутая на череп. Желчная горечь поднялась по горлу и растеклась во рту.
Скорее бы они выстрелили.
Скорее бы стало слишком поздно.
Мужчина толкнул ее в плечо, и Яна поняла, что ее больше никто не держит. Она растерянно скользила взглядом по лицам грабителей, и думала, что они как-то оскорбительно молоды, а у того, что стоит у стойки, дрожат окровавленные руки.
— Он под кассой, — прошептала Яна. — За стойкой. Пустите, я открою…
Она скользнула растерянным взглядом по темному линолеуму и красному ковру, до которого уже дотянулась маслянисто блестящая лужа крови, а потом подобрала подол и неожиданно для самой себя схватила за рукав мужчину, который только что ее держал.
— Ноги подкашиваются, — улыбнулась она. — Больно вы страшные, ребята.
— Сейчас ведь подкосятся, — он вырвал рукав, но потом зачем-то снова протянул ей руку.
Лем лежал лицом вниз. Вокруг шеи был обмотан обрезанный провод рабочего телефона. Волосы на затылке потемнели, слиплись от крови и больше не вились.
Машина остановилась, белая и желтоглазая в сонной синей темноте. У набережной росли кусты жасмина, и запах цветов расходился, как круги на воде, искажался, смешивался с запахом бензина, ряски и холодного песка.
Яна медленно открыла кассу.
Ее тащили через сгустившуюся синеву, и она почему-то не сопротивлялась, а кровь все капала в прибитую дождем пыль.
— Ничего… — пробормотала она, равнодушно глядя на дрожащее пистолетное дуло.
И швырнула кассовый аппарат мальчишке под ноги. Зазвенели раскатившиеся по полу монеты, а Яна нырнула под стойку, едва успев подобрать подол.
А смерть и тогда, и сейчас, казалась избавлением. Может, они с Лемом вместе перейдут эту реку по шаткому мосту, и он не рассыплется под их ногами. Позади останется фиолетово-рыжее небо, все ленты и все цветы.
Полы можно было вымыть и получше. Тонкий слой пепла укрывал линолеум, и на полу оставались следы ее ладоней и размазанный след кружева юбки. Ее убьют, и так будет выглядеть ее двухмерный призрак.
— Сука!
Стойка вздрогнула от удара, а Яна жмурилась, пытаясь собрать раскатившиеся мысли — все ленты и все цветы, Лем, шнур, слипшиеся волосы. Пыль, пепел, шаткая стойка.
Ключ от входной двери лежал в ее кармане. Прокат она закрывала изнутри. Если эти люди здесь — значит, замок вскрыли, и изнутри закрыли разве что на цепочку. Никогда еще Яна так не жалела, что денег не хватило на помещение побольше.
Она пнула отходящую доску, которую уже несколько месяцев забывала приколотить, сбросила туфли и быстро выползла из-под стойки. И, не вставая, на четвереньках бросилась к двери.
Почему-то выстрела не было. Может, пистолет не настоящий?
Ее схватили за воротник, как котенка за шкирку. Она даже не пыталась вырваться — на мгновение горло сдавило колючее кружево, а потом дешевая брошка лопнула, воротник превратился в рваную тряпку в чужих руках, а Яна успела извернуться и не глядя полоснуть кого-то из нападавших штопором. Метила в глаз, но попала ниже, перечеркнув чужое лицо рваной полосой, края которой быстро размывались хлынувшей кровью.
— Убью, — с восторгом прошептала она. — Убью, мразь…
Она задержалась всего на мгновение — непозволительно долгий миг, в который ей не хотелось бежать, спасать себя, кассеты, Лема и Нору. Хотелось еще раз сорок воткнуть штопор в лицо человека, который посмел прийти в ее прокат, ронять ее кассеты и хватать ее за горло.
И тогда прозвучал выстрел. Бестолковый, пуля почему-то ушла в дверной косяк, и, кажется, стрелок сам его испугался, потому что второго не последовало, и никто целых несколько секунд не пытался ее поймать.
Она, почему-то по-прежнему на четвереньках, добралась до двери и выкатилась в заснеженную темноту.
Улица Блюхера и правда спала. Ни в одном окне не горел снег, на чистом снежном полотне не было следов, кроме цепочки ведущих к прокату.
— Помогите! — закричала она, бросаясь к ближайшему дому, надеясь, что хотя бы на первых этажах люди ее услышат. Что у кого-то открыта форточка, кто-то курит или выгуливает собаку. Она схватила монтировку, которая была воткнута вместо одного из прутьев крыльца. Яна отбивала ей лед от ступенек. Сейчас она бежала через двор, прижав к себе ледяной кусок металла, и знала, что ничем он ей не поможет.
— Помогите!
Но двор молчал, равнодушно таращась на нее слепыми окнами.
Услышав хлопок двери, она упала на землю и спряталась за ближайшей машиной, попытавшись скрыться за колесом.
— А ну стой, шлюха! — раздался позади разъяренный рев, и Яна успела удивиться, что прокат пришли грабить втроем, но действует всегда кто-то один.
— Там!
Она ошиблась. На крыльце стояли все трое — один зажимал лицо, а другой трясущимися руками целился в полумрак спального района.
Никто не выйдет. Никто не спасет, не поможет, потому что всем плевать. Поэтому Вету убили. Убили Раду, которую любил Яр, убили мать девочки Инны, убили подругу Алисы, и много кого еще обязательно убьют, когда согреется вода в реке.
Но сейчас в спящее равнодушие двора падает снег. В окнах пустая темнота, но кое-где монотонно мигают синие огоньки сигнализаций под затянутыми инеем лобовыми стеклами машин.
Яна не стала ждать, пока ее вытащат из-за колеса. Вскочила и, встретившись глазами со стрелком, размахнулась и ударила монтировкой по капоту. Вой сигнализации раскатился в сонной тишине, мгновенно подчинив ее своему ритму.
— Газ! — рявкнула она, удивившись, что ее вообще слышно. — Утечка!
Метнувшись в сторону, она ударила по капоту второй машины, и, для верности — в лобовое стекло. А
