у нее были широко раскрыты, лицо все в потеках фиолетовой туши, а пальцы, вцепившиеся в его плечи, оказались удивительно сильными и удивительно холодными.
О чем он тогда думал?..
…И еще о том, что любит ее.
О том, что будет любить всегда. Потому что не может быть иначе.
Яр закрыл глаза. Зачем-то он продолжал кружить, наступая на собственные следы. Зачем-то продолжал искать какую-то паршивую правду — если он не нашел ее тогда, отчего думал, что обнаружит теперь?
Хотел кого-то убить. Легко сдавался мутной ярости, которая вела его по подворотням, между аккордов хруста ломающихся костей и мелодии аккордеона.
Он все еще не верил, что убийцей может быть отец Рады. Не верил, что она могла знать о том, что он делает, и прикрывать его. Рада не стала бы так поступать. Она была доброй. Она была смелой. Она была честной, и это знал каждый, кто слышал, как она играет, а Яр знал точнее других, потому что слышал, как она хрипло стонет, обжигая дыханием его щеку.
Еще слышал, как трещат лампы в морге. Белые и холодные.
Слышал, как Нора читает себе под нос заученную им наизусть хронику выломанной жизни, оборвавшейся в теплой и мутной речной воде.
… О, набат, набат, набат,
Если б ты вернул назад
Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд!
Еще слышал, как Нора дрожащим голосом что-то говорит и сует ему под нос выписки из отчетов о вскрытии. Это было вчера. И он слушал ее. Слушал, но никак не желал соглашаться.
…
Нора нервничала. Мерила шагами комнату Яра, обняв мокрую фиолетовую парку, и на пол падали капли талой воды. Яр сидел на тахте, сцепив руки в замок, и пытался понять, что она говорит, и что ему полагается по этому поводу чувствовать.
— … совершенно отбитая, Яр!
— Вот как.
Про Яну он и так все прекрасно понимал, его скорее удивляло, что Нора не понимает.
— Знаешь, что она ему сказала? Мальчишка, с которым она весь вечер обжималась, лежит с проломленной башкой и петлей из провода на шее, а она ему — «я тебя ненавижу, это ты во всем виноват»!
— Вот оно что, — пробормотал он.
— В чем он виноват, а?! В том, что к ней вломились? Или в том что сестра ее умерла?.. Я вообще ничего уже не понимаю! А штопор?! Там весь прокат кровищей залит! У нее когда менты приехали, лицо было такое, как будто она сейчас этим штопором глаз кому-нибудь достанет и будет вместо леденца жрать!
— Вот как.
— Ты слушаешь меня вообще?!
— Конечно. Яна страшная, потому что у нее штопор, — пробормотал Яр, раз уж Нору почему-то не устраивало, что он думает, и ей срочно понадобилось, чтобы он говорил. — Ты достала отчет?
— Да. И там ничего хорошего не написано. Обыскала прокат, пролистала ее журналы. Там страницы вырваны целыми блоками, и судя по датам — она вырывает по нескольку дней до и после убийства. Я сфотографировала. И отчет… нашла, сделала выписки и на место положила. Яр, там… знаешь, мне что-то подурнело. Когда это читала было плохо и теперь… до сих пор нехорошо.
— Погоди, — он посмотрел на ее дрожащие губы и до него наконец-то дошло, что она тоже была в том прокате. — Посиди минутку.
Он вышел на кухню, пытаясь вспомнить, есть ли у него что-то кроме остатков рома, недавно обнаруженного в придомовом магазине.
На кухне было пусто и темно. Даже тараканов давно вывели, поэтому они больше не встречали Яра торопливым шорохом и приветственным шевелением усиков. Ему их даже не хватало.
Он нашел пачку черного чая, почему-то с липовым цветом — наверное, кто-то дарил — и окаменевший сахар в креманке, накрытой крышкой от сметаны. Бросил пакетик в чашку, залил кипятком, отколол кусок сахара и вылил в чай половину рома. Остатки допил сам, одним глотком, успев удивиться, что не сделал этого раньше.
Яр вернулся в комнату, отдал чашку Норе.
— Испугалась?
— Это не совсем то слово, — буркнула она. — Я ментов-то вызвала, еще коллеге успела написать, мол, убивают, если убьют — черновик статьи найдешь за кассетой с «Гремлинами».
— Ты начала писать статью? — усмехнулся он.
— Ага. Репортаж с места событий. Потом забрала, конечно…
Она обхватила ладонями дымящуюся чашку, а потом, уже тверже сказала:
— Выписки из отчета. С твоим чаем, конечно, это лучше читается…
— И что там такое, чего мы еще не видели? — поинтересовался он.
Нора молча протянула ему исписанные торопливым, но уверенным почерком тетрадные листы. Он разглядывал синюю вязь слов, которые добавляли в последние часы жизни сестры Яны еще больше боли, от которой оказалась избавлена Рада. И с невыразимым чувством гадливости ощущал, как растет благодарность к человеку, который ее убил. За то, что Раде не пришлось этого пережить.
«Первая вообще отличается — знаешь? Она не такая. Там другое… с ней по-другому было», — пьяно ронял слова Виталик.
«На дороге я валялась! Грязь слезами разбавляла! Разорвали нову юбку, да заткнули ею рот!» — выстукивала по корпусу гитары Яна, мешая звон в голосе с глухими ударами пальцев.
— Почему он только один раз так сделал? — тихо спросила Нора. — Почему он…
— Не понравилось, — цинично предположил Яр. — И об этом не писали в газетах. Во всех статьях подчеркивается, что он никого не насилует. Строят все эти теории о том, что это женщина, глубокий старик, гей, что маньяков несколько. А вот об этом никто не говорит.
— Но это правда странно, Яр, — Нора сделала большой глоток и закрыла глаза. — Посмотри, здесь вообще все… грязно, торопливо. Он даже венок как попало надел. У меня есть еще фотографии из морга, я их потом проявлю — там горло вскрыто… по-другому. И Яна хранит это в своем священном прокате. На полке со «спасенными» кассетами, там правда отходы кинопроизводства, которые она как будто даже сама смотреть не хочет. И на это тоже…
— И ты удивляешься, что девчонка располосовала
