створке раковины.
«Это я», — мрачно подумала Яна. Хотела сообщить маме, но наткнулась на ее строгий взгляд и решила воздержаться от метафор.
Яна почти решила признаться, что собирает у себя людей. Что помогает, что она им нужна. Решила сказать, что маме совершенно не о чем волноваться. Что люди, которые к ней приходят, такие же, как они.
— Я знаю про деньги, — сказала мама, не отрывая взгляда от чашки.
И все оборонительные глупости в этот момент хрустнули, пошли трещинами и потеряли способность защитить ее разум от настоящего абсурда.
— Что?..
— Я знаю про деньги, которые ты украла. И папа знает. Если ты из-за этого не хочешь возвращаться домой…
Яна пришлось кивнуть. Казалось, что в подбородок упирается тугая пружина.
— Они бы все равно ничего не изменили. Никому бы не помогли.
— Помогли бы.
— Нет, Яна, — устало сказала мама. — Не помогли бы. Этот человек с теми деньгами вообще никак не был связан. Он ведь… как болезнь. Он просто… просто происходит.
— Ничего просто так не происходит.
Яна сделала большой глоток остывшего кофе, пытаясь хоть как-то смыть слипшийся в горле комок. Казалось, он упадет в желудок и насквозь его прожжет. И хорошо бы — лучше так, чем говорить маме слова, пропущенные через кислотный фильтр.
— Я хочу, чтобы ты вернулась. Я хочу, чтобы ты жила с нами, пока его не поймают. Не только потому что мы тебе нужны, в конце концов, почему ты не можешь подумать, что нужна нам?!
— Когда его поймают, — пробормотала Яна, незаметно чертя кончиком пальца руну турисаз на краю стола, — никому не станет легче. Поверь мне, мама, я знаю. Нам всем станет только хуже. И если я вернусь — нам станет хуже. А папа скоро вернется?
Яна видела, что мать заметила, как она меняет тему. Но вместо того, чтобы настаивать, она забрала у Яны чашку с остывшим кофе и вылила его в раковину. Потом отвернулась к плите, где под кофейником горело едва заметное кольцо газового пламени.
— Да, он обещал сегодня приехать раньше…
— У меня есть друзья, — твердо сказала Яна. — И прокат. Я нужна людям, которые ходят в мой прокат и ко мне домой. Мои друзья — люди, которые… пережили то же, что и мы с тобой. Они нужны друг другу. Я нужна им.
— Больше, чем нам с папой? Ты действительно… кому? Этому мальчику, который в дверь проходит боком и пригнувшись?
— Мальчику, — слабо улыбнулась Яна.
Она впервые задумалась о том, что не знает, сколько Яру лет. Могло быть двадцать, а могло — тридцать пять. Он много пил, плохо спал и часто щурил злые опустевшие когда-то глаза.
— Да, Яна, мальчику. Вы все… думаете, что можно сделать домик из одеял, забиться туда и делать вид, что на улице ничего не происходит.
Яне некстати вспомнилась концовка «Мечтателей». Ей удалось не улыбнуться, потому что мама была слишком серьезной.
— А знаешь, — вдруг устало махнула она. — В твоем возрасте мне тоже казалась очень важной подобная чушь.
— А теперь? — спросила Яна. — Что на самом деле важно?
— Духовка.
— Что?
— Духовка. Знаешь, средство для чистки плит — это такая концентрированная штука, которая жир разъедает. Но когда я мою духовку — потому что я не могу оставить ее грязной — я думаю, что никогда не смогу вымыть эту дрянь до конца, и когда я буду печь, эти испарения попадут в еду. Каждый раз я мою духовку и думаю, что травлю вас.
— Да причем здесь духовка, я вообще не про духовку спрашивала!
— А я не про духовку говорила. Делай, что хочешь. Но если найдешь время — давай все-таки съездим выбрать обои.
Яна успела кивнуть, когда чирикнул дверной звонок.
— Папа вернулся.
Он пришел — и Яне впервые за весь этот бесконечный разговор захотелось заплакать. Папа пришел, и словно все стало хорошо. Пахло мокрым мехом воротника дубленки, снегом, колким шипровым одеколоном. Еще пирогом, который мама поставила в духовку, когда Яна только пришла.
И маминым кофе — остывающим, коньячным.
— О, Янка! По лицу вижу, мама тебе комнату показывала, — улыбнулся он, протягивая руки.
Она сделала шаг ему навстречу и уткнулась лицом в запорошенный нерастаявшим снегом черный мех воротника.
Плакать расхотелось. Потому что в этот момент она была так счастлива, по-дурацки, совершенно безмятежно счастлива, что можно любить родителей, даже если она совсем никак не может их утешить. Это так нормально.
Так естественно. Вот бы никогда не наступала весна.
— Показывала, — призналась она, отстраняясь. — Мама сказала, вы выбросили мыло.
— Ну сколько можно смотреть, как ты кривишься, — усмехнулся он.
— Верните… пап, я совсем дура. Это Вета была умная, а я сразу и дура, и сука, и такая… совсем конченая, вот правда…
— Еще и накурила, — серьезно кивнул он. — Что, девочки, ужинать-то будем?
Сзади хлопнула дверца духовки. Яна вздрогнула, но не обернулась. Теперь пахло пирогом — пропеченной корочкой, томленым в луке мясе и грибами — и снег, и мех, и шипр, все холодные запахи, которые папа принес с улицы, растаяли.
— Как на работе? — спросила мама, и словно отзываясь на мысли Яны, приоткрыла окно.
— Неплохо. Сегодня такой пепелац пригнали — смотреть страшно…
— Сережа, не надо, — поморщилась она.
Яна молча забрала у мамы тарелки и стала их расставлять.
— Да ладно, можно подумать, — отмахнулся он. — Это вообще-то совершенно законно. В общем, мы его не взяли. Там все дно прогнило, на лобовом трещина такая, что в нее ветер задувает. Впрочем… неважно.
Яна знала, что отец работает у официального дилера, что в его трудовой написано «менеджер по продажам» и что он ни за что не связался бы снова с людьми, которые могут прийти к нему домой и угрожать что-то поджечь или кого-то убить.
Мама всегда столько переживала. Духовка, ну надо же. Яна даже не знала, работает у нее духовка или нет — она
