— знать, что у мамы с папой всё благополучно.
Соседка с пониманием кивнула:
— Моего мужа инфаркт пять лет назад хватил, думали — конец. Но нет, встал на ноги. Знаешь, Риточка, — она доверительно приблизилась вплотную, свет из окна лестничной площадки падал ей на лицо, высвечивая лучики морщин вокруг глаз, — в тот день, когда он попал в больницу, у нас угнали «Жигули».
— Из-за этого и инфаркт?
— В том-то и дело, что нет. Сначала больница — потом «Жигули». Это звучит странно, но я обрадовалась. Если суждено что-то потерять, то пусть это будет машина. Понимаешь?
— Кажется, понимаю.
— Не помня себя, я побежала на Смоленское кладбище к часовне Ксении Блаженной и молила её: «Забери, забери всё, только пусть Вася выздоровеет!». Там было много таких, как я. Кто-то плакал, кто-то благодарил. — Соседка взглянула на Риту: — У тебя ведь Виктор на Смоленском похоронен?
— Да, на Смоленском.
Рита вспомнила очереди в часовню и трогательные записочки, засунутые в ящик для писем.
— Передавай привет Илье Степановичу. Пусть поправляется. А нужна будет помощь — заходи, не стесняйся.
Стуча колёсиками сумки-тележки, соседка пошла в свою квартиру.
«Как мало мы знаем друг о друге, — подумала Рита, потому что стало ясно, отчего сумки таскает маленькая, как птичка, соседка, а её муж — крупный мужчина — ходит руки в брюки. И ведь стоит пять минут поговорить, и события предстают в ином свете. А мы всё время бежим мимо».
Ей стало стыдно за то, что прежде, не зная обстоятельств, всегда критиковала соседа вместо того, чтобы прийти на выручку.
В мысли вклинилась мелодия телефонного звонка, и Рита поспешно нажала кнопку.
— Да, папуля! Я только что тебя вспоминала.
Ритин папа прижал к груди руку. Ему не хватало воздуха, и поэтому очертания предметов казались размазанными по оконному стеклу.
— А я тут гуляю вокруг дома. У нас тепло совсем-по весеннему, будто не апрель, а уже май. Птицы поют, солнце светит. А вчера, поверишь, видел бабочку.
— А у нас ещё снег, и остаётся только рисовать бабочек. Вот сейчас приду домой и попрошу Галю с Ромиком изобразить твою бабочку.
Они ещё немного поговорили о всякой ерунде, просто так, чтобы услышать голос друг друга, а потом Рита распрощалась и побежала в школу за детьми, и на душе у неё было спокойно за родителей. Там, где они живут, светит солнце, летают бабочки, папа гуляет, а мама наверняка лепит пироги или читает книжку. Какое счастье — в свои тридцать лет ещё быть ребёнком!
* * *
Весна каплями дождя стучалась в окна и будоражила душу. Старые тополя вдоль улицы надули почки, ещё немного, и из-под липкой чешуи выглянут острые зелёные кончики. Пушистыми зайчиками стояли вербы, и ветер пах оттаявшей землёй и прелой листвой.
Риту нестерпимо потянуло вырваться на простор, сесть в электричку и уехать на маленькую станцию, так, чтобы сразу от платформы начинался настоящий лес с ёлками, соснами и дымкой берёзовых крон над розовато-белыми стволами. Хотелось через языки снега прыгать от проталины к проталине и высматривать меж корней деревьев голубые капли подснежников.
«Хочется — перехочется», — сказала себе Рита, принимаясь за уборку.
С самого утра в книжном магазине двое электриков меняли проводку. Несколько часов подряд она подметала и мыла, мыла и подметала, а рабочие, как нарочно, сыпали и сыпали целые горы штукатурки между стеллажами книг. Чтобы передохнуть, Рита стянула резиновые перчатки и сняла с полки томик Пушкина. Распахнув наугад, загадала на первую попавшуюся строчку. Получилось: «По мшистым топким берегам чернели избы здесь и там». К чему бы это? Она усмехнулась.
В детстве она с подружками часто играла в загадайку, называя номер страницы и строчку. Иногда получалось очень смешно, особенно если взять детские стихи. Как-то раз подружке Маше выпало «Наша Маша громко плачет», все смеялись, а Машка надулась и вправду заплакала.
«Чернели избы здесь и там», — повторила она строчку, и в воображении сразу же нарисовался небольшой уютный домик посреди весеннего леса. Чуть поодаль — озеро, ещё покрытое голубоватой корочкой льда, который у самого берега пошёл трещинами. Счастливцы те, у кого есть дача. Они с Виктором тоже планировали. Теперь всё в прошлом.
Споткнувшись о воспоминания, Рита поставила книгу на полку и завозила шваброй по полу, строго-настрого запретив себе мечтать о несбыточном. Не до жиру — быть бы живу.
* * *
Ночная тишина в квартире показалась Светлане гнетущей. Она с раздражением посмотрела на дверь, за которой спала Лина, и потащилась в душ, хотя знала, что ни шампунь с тёплой водой, ни французский расслабляющий гель не смогут смыть отвратительный разговор с директором школы и улучшить настроение. Стоя перед директором, она ощущала себя ничтожной букашкой с трясущимися усиками и поджатыми лапками.
— Имейте в виду, ещё одна подобная выходка вашей дочери — и я буду вынуждена заявить в социальную службу. Надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, что это такое? Как в любой школе, у нас немало детей из неблагополучных семей, но даже им не приходит в голову делать селфи на чужих автомобилях, тем более во время урока.
По багровому лицу директрисы разливалась палитра чувств от глубокой ярости до холодного презрения.
Светлана подумала, что будь в руках директрисы автомат, то она немедленно выпустила бы в её сторону пару очередей.
Лина стояла рядом и безмятежно смотрела в окно, внимательно разглядывая на ветвях вербы весенних зайчиков.
От злости и унижения у Светланы свело губы судорогой. Мелькнула мысль, что сегодня так же перед ней стояла менеджер Катя и в оправдание своего просчёта лепетала что-то невнятное. Переламывая свою гордость, Светлана опустила глаза, глядя на носки своих сапог:
— Я поговорю с Линой, мы разберёмся, обещаю.
— Даю вам последний шанс. И то только ради уважения к матери-одиночке.
В голосе директора легко улавливалась издёвка.
Острым ногтем она постучала по полировке письменного стола. Царапающий звук неприятно мазнул по нервам, добавляя последнюю каплю в неприятности сегодняшнего дня. Светлана подняла глаза к потолку: «Господи, за что мне это?»
Чтобы по дороге домой не разрыдаться в голос, ей пришлось сосредоточиться. Не так она представляла себе материнство, совсем не так!
Решение завести ребёнка было глубоко осознанным и взвешенным. Свою дочь — обязательно только дочь, никаких мальчиков — она представляла красивой, разумной девочкой, ласковой и некапризной. Мысли о том, что дети порой бывают невыносимы, Светлана напрочь отметала: только не о её ребёнке, у которого всегда будет самая нарядная одежда, самые развивающие игрушки и самая квалифицированная няня.
