— Отвык ты от нас, старина, — наливал ему очередной стакан заметно полысевший Брайн, — привык небось к тишине, пустыне, а тут у нас муравейник… молотки стучат, кассовые аппараты гремят… Да ты не грусти, Бак. У тебя отличная жена, дочурка вон растёт. Чёрт меня дери, если это не есть счастье. Я не понимаю тебя, друг мой. Ведь не оплакиваешь же ты себя. Жизнь бежит, не хлопай ртом зазря. А что до твоей пустыни, так вокруг её полным-полно, не так ли? В любое время можно выбраться на прогулку и поколесить по холмам вволю…
— Это не то… — Бак махнул рукой. С каждым днём назойливее стучалась в сердце мысль, что надо покинуть белых, но что-то удерживало его. Вряд ли это была семья, вряд ли дело было в Шкипере, но что-то свербило внутри, что-то вынуждало его сидеть целыми днями в салуне и утопать в чёрной дурноте пьянства.
— Бак, — говорил ему Шкипер, — вспомни, как мы здорово с тобой жили раньше. Бьюсь об заклад, ты просто одичал, другой причины нет. Не о чем тосковать. Вот увидишь, что ты быстро привыкнешь.
— Почему я должен привыкать? К чему мне привыкать? Для меня сейчас все вокруг — сумасшествие. Рассуди сам, есть ли хоть крупица разума в том, чтобы привыкать к сумасшествию? Возможно, вы все живёте нормальной жизнью, я не знаю, не хочу знать этого. Мне просто больно представить, что я могу опять впрыгнуть в шкуру такого человека, который будет втягивать всю эту вонищу, суетиться, вкладывать силы в какие-то дела. Они важны для вас, но мне на них наплевать, их нет для меня. Возможно, без ваших дел не будет прогресса, но зачем он мне, ваш прогресс? Мне страшно от одной мысли, что вы меня изничтожите, превратите в сапоги и шляпу. Я был раньше среди вас, я хорошо помню это. Я помню, как сбежал от Юдит Моррисон в степь. Неужели мне нужно войти в вашу толпу, чтобы опять удрать? Я ведь прекрасно понимаю сейчас, что не желаю вашей жизни, Билли. Почему я должен жить среди вас?
— Потому что ты белый человек. Потому что ты регулярно уходишь от дикарей к белым людям. Потому что мы здесь одна семья.
— Врёшь, Шкипер. Вы тут все порознь, каждый сам по себе. Только в кабаке все вместе… А семья — там, за холмами. Там даже не семья, Билли, там один огромный организм. Все племя — один человек. Там есть общее дело — жизнь. Там нет у каждой семьи крепкого бревенчатого дома, в котором можно скрыться от посторонних глаз. Там нет посторонних. Там посреди равнины стоят простенькие одинаковые палатки. Сквозь их стены слышно абсолютно всё, ничего не скрыть. В любую минуту к такому незащищенному жилищу может подойти враг или дикий зверь. Там нет крепости. А у вас на каждом шагу тяжелые двери, чтобы кто-нибудь что-нибудь не умыкнул. И чем больше в доме всякого хлама, тем крепче вы ставите стены. Вы запираетесь в своем доме и остаетесь одни. Одни! Ты можешь это понять? Вы не народ, не семья, не страна. Вы никто… Я понял это лишь теперь, только в этот раз. Понял сразу. Но я не знаю, почему я тут нахожусь. Ведь я здесь чужой. Я не могу сказать никому правду, потому что всякая неприглядная правда будет казаться вам оскорблением. И вы не говорите правды, вы постоянно лжете, разрази вас гром. Почему? Чего вы опасаетесь? Вы знаете, что продавец обманывает вас, но вы живёте с этим. Политики обманывают вас, но вы живёте с этим. Вы знаете, что вокруг ложь, но вы живёте с ней бок о бок и подкармливаете её. Вы нагромождаете ложь на ложь, затем обходите её стороной. Зачем делать лишнее? Вы должны держать в голове все обманы, чтобы не ошибиться однажды. При этом вы держите в уме правду… Зачем? Чтобы отличать как-то ложь? У Лакотов нет такого. Никто не будет верить и общаться с человеком, который лжёт. Ему нельзя доверять, потому что это может стоить жизни… У вас же сплошная ложь… Я вчера пришёл в дом и услышал, как Джесс и Эрик спорили. Они словно убеждали друг друга в чём-то. Он кричал, что он виноват во всём, что был чересчур назойлив, воспользовался моим отсутствием, а теперь вот я вернулся. И она плакала, что виновата перед ним и передо мной, потому что в момент отчаяния потеряла голову, что она принадлежит только мне и даже не может вспоминать о том, что между ними произошло. Я вошёл, и они перепугались. А мне смешно, потому что они скрывают то, что скрывать не нужно. Они ведь считают, что между ними произошло нечто преступное. Это глупость. Где же ваши цивилизованные мозги? Билли, вы обманываете во всём… Эти двое, наверное, решили, что я им отрежу головы от ревности и побросаю в мешок для трофеев. Глупцы…
Билли глядел на Бака с некоторым удивлением. Позади кипела кабацкая жизнь, плескался громкий смех, топали и шаркали башмаки. То и дело что-то падало и гремело. Из-за плеча Шкипера высовывались рябые лица с мутными глазами.
— Я не знаю, для чего говорю это. — Бак размазал ладонью пролившееся на грязный стол пиво. — Ведь ничто не меняется от слов. Ты не станешь жить иначе, потому что для тебя такая жизнь вполне нормальна. Но мне горько, что вы не желаете открываться, вы будто заперты изнутри для посторонних глаз… Я приехал зря, Билли. Я умер для всех. Я понял это. Вы все, даже Джесс, боитесь меня. Я для вас — дикарь, опасный зверь. Всё тут изменилось, выросли новые травы, затух костёр дружбы…
— Ты не прав… Но в любом случае, — уговаривал Шкипер, — не спеши. Не уезжай, оглядись. Хотя бы потому не спеши, чтобы не стать похожим на нас.
5
Весть о том, что Красное Облако подписал договор и согласился поместить своих Лакотов в резервацию, привела Бака в полнейшее уныние. Понять поведение этого вожака, который совсем недавно добился, чтобы армия оставила военные укрепления на его территории, было невозможно. Великий воин складывал оружие после крупнейшей победы, ссылаясь на то, что он обещал Бледнолицым прекратить войну, едва Длинные Ножи покинут его землю. Топор войны был зарыт. Многие Оглалы покинули Красное Облако и отправились на север в племена Сидящего Быка и Неистовой Лошади. Многие, хоть и не согласились с решением Красного Облака, всё же остались в резервации переждать зиму, но по весне готовились двинуться за соплеменниками на север в свободные деревни Лакотов.
— Великий человек умер, — говорили храбрые, неся в сердце тяжесть, — сначала Крапчатый Хвост предал свой народ, теперь его примеру последовал Красное Облако и отдал своё сердце Бледнолицым.
Бак совершенно раскис. Гордые воины Лакотов теперь зависели от подачек правительства. Им будут выдавать муку и сахар, табак и одеяла. За ними станут присматривать, как за скотом, чтобы не убежали, их будут наказывать, если они покинут пределы резервации. Лакоты окажутся в тюрьме. Как может воин жить без простора? Как может индеец быть ограничен в своих действиях?
