согласия. – Значит, договорились. Тогда идем со мной…
Хитоми направилась к хижине, воробей и не думал улетать, устроившись у нее на руке. Старая Юми прибиралась в жилище и, открыв дверь, веником выметала мусор. Увидев Хитоми, державшую на руке воробья, она удивилась:
– Госпожа! Как вы его приманили?
– Не знаю, Юми. Он сам ко мне подлетел. Пусть живет с нами, все веселее.
– Ох, госпожа, мне не жаль места для маленькой птички, а веселья у нас с вами скоро будет и так предостаточно.
Хитоми улыбнулась и пустила воробья прямо в хижину. Тот влетел, сел на верхнюю потолочную балку и тут же довольно зачирикал.
– Что, нравится новый дом? Мне тоже, но замок Адзути гораздо лучше, – с тоской сказала она.
Воробей чирикнул в знак согласия и, взмахнув своими маленькими крылышками, устроился напротив Хитоми. Она надломила утреннюю лепешку и рассыпала крошки на татами:
– Вот, поклюй…
Воробей с аппетитом принялся за трапезу.
С наступлением часа Собаки Хитоми почувствовала схватки.
– Юми! – позвала она.
Служанка тотчас подбежала:
– Что угодно, госпожа?
– Началось… Я боюсь… Не отходи от меня!
– Не волнуйтесь, без меня не родится. Если схватки начались, то новый господин Ода появится только к часу Тигра, а может, и того позже. Вот, выпейте травяной отвар.
Хитоми послушно отпила из глиняной чашки, по телу разлилось тепло. Она задремала, но сквозь сон явно ощущала боль. Ей снился Моронобу: сначала он целовал ее, а затем стал отдаляться и вовсе исчез. После к ней подлетел воробей и почему-то заговорил голосом отца:
– Все будет хорошо… Родится мальчик… Назови его Годай, так звали моего предка… Он станет истинным Драконом… Его ждет славное будущее…
Хитоми очнулась: рядом с ней действительно сидел воробей. Она почувствовала резкую боль внизу живота:
– Юми! Юми!
– Я здесь, госпожа. Все готово: теплая вода, чистые тряпки. Настало время тужиться…
Хинокава-Ода Годай появился на свет в час Дракона. Юми ловко подхватила его из чрева измученной матери – тот издал оглушительный крик.
– И вас я принимала, госпожа Хитоми. Слава богам, и сына вашего увидела… – разговаривала Юми сама с собой, понимая, что измученная роженица ее уже не слышит. – Какой крепыш, вылитый господин Моронобу!
Она перерезала пуповину, перевязала ее, затем обмыла славного отпрыска и запеленала.
Хитоми пребывала в забытьи. Она настолько намучилась – младенец родился изрядно крупным, – что никак не реагировала на происходящее. Пока Годай лежал спокойно в приготовленной для него люльке, лишь ворочая язычком, видимо, в поисках соска, Юми обтерла кровь с тела госпожи и переодела ее в чистое легкое кимоно.
Как только служанка скомкала окровавленную одежду хозяйки, воробей, словно ожидая благополучной развязки, все это время, таясь на потолке и не издавая ни звука, громко зачирикал и начал летать вокруг жаровни.
– Ишь ты! Как радуется! – удивилась Юми. – Может, в тебя вселился дух гор? Или еще чей-то?
Воробей чирикнул, подлетел к люльке с младенцем и начал внимательно его рассматривать.
– Что, нравится тебе новый господин Ода? – в шутку спросила Юми. Воробей чирикнул. – Ох, уж больно ты все понимаешь… Спаси нас, Аматэрасу, и помоги нам, Иисус! – взмолилась служанка, поминая христианского бога.
Она, живя в замке, часто посещала проповеди отца Доминго и уверовала в Царствие Небесное, вечную душу и ад, но по-прежнему не забывала синтоистских богов, прикрепляя молитвенные полоски при входе в святилище.
Прошло четыре луны, но Моронобу так и не появился в Горной хижине. Теперь и старая Юми уверилась: что-то случилось…
Запасы риса и бобов окончательно иссякли, да и приближались холода. Зима выдалась ранней и снежной, по утрам дверь хижины заносило снегом. Мужчины с трудом выбирались из амбара и деревянными лопатами расчищали проход во двор, затем уже принимались за хижину.
И вот, когда была съедена последняя рисовая лепешка, Хитоми приказала одному из воинов направиться в Адзути, дабы узнать о судьбе отца и мужа. Дурные предчувствия не покидали ее: неужели сёгун захватил замок? Что стало с отцом и Моронобу?
Возвращения самурая ждали пять дней, покуда не поняли: он не вернется.
Двое оставшихся воинов охотились в горах, но из-за сильных холодов и обилия снегов добыча была скудной.
Юми постоянно недоедала, стараясь кормить Хитоми как можно лучше. Но и этих усилий не хватало. Недостаток пищи тотчас же сказался на молоке. Его стало мало, а подраставший Годай неумолимо требовал еды.
Хитоми не знала, что делать.
Однажды, когда холод стал совершенно невыносимым, а добытый горный тощий козел был съеден до последней косточки, мужчины, облачившись в шкуры, направились на охоту.
Воробей, прибившийся к Хитоми еще летом, вел себя беспокойно. Он летал по хижине из угла в угол, без умолку чирикая, словно пытался что-то сказать. Наконец он устал и сел на краешек люльки, где спал Годай.
– Я понимаю, ты голоден, – сказала Хитоми, – но мне совершено нечем тебя покормить. – Она заплакала от собственного бессилия. – Неужели нам не удастся пережить эту зиму? Неужели мы умрем от голода?
В хижину вошла Юми с вязанкой хвороста, ее хаори и волосы побелели от снега.
– На моей памяти такой суровой зимы не было лет двадцать, а может, и того больше… – сказала она. – Снегу чуть ли не по пояс намело… Ох, жди в горах обвалов…
Хитоми вздрогнула.
– Помоги нам, Окунинуси![48] – взмолилась она.
– Хвороста осталось немного, не хочу пугать вас, госпожа, но придется спускаться в долину.
Хитоми задумалась, посмотрела на сына, мирно посапывающего в люльке, и на голодного воробья, который коготками вцепился в край жаровни.
– Другого выхода нет. Может, тебе удастся принести немного риса и бобов? – Она открыла сундук, где хранились ее кимоно и четыре мешочка, полные серебряных рё. Хитоми достала две монетки. – Вот, возьми, думаю, нынче никто не продаст рис дешево.
Юми взяла монетки и поклонилась:
– Не волнуйтесь, госпожа. Я вернусь еще засветло.
Хитоми достала из сундука два кимоно на толстой подкладке.
– Надень их, Юми.
Служанка смутилась и упала на колени.
– Ах, госпожа, вы так великодушны, прямо как ваша матушка!
Приближался час Обезьяны. Солнце постепенно скрывалось за горами, окрашивая снег в бледно-розовый цвет. Хитоми держала на руках сына, закутанного в меховое одеяльце, пытаясь согреть того своим телом. Хижина остывала, женщина чувствовала, как холод просачивается сквозь дверь, окна, затянутые промасленной рисовой бумагой, и крышу…
Молодая мать, замерзая, пребывала в забытьи, несмотря на теплое зимнее кимоно.
Неожиданно земля содрогнулась –
