разделил
Бурный поток ручья, но
мчит вода вперед,
И два рукава реки
Вновь встретятся в потоке.
Император Сутоку[50]
Глава 1
1596 год
Недавно Гендзи-тэнно[51] миновало двадцать девять лет. Жизнь научила его простой придворной истине: не доверять своим советникам, Левому министру, Правому министру, как, впрочем, и канцлеру… Кто знает, сколько им заплатил Тоётоми Хидэёси.
Гендзи все чаще ощущал себя одиноким. Его супруга, госпожа Хикари, ничего не понимала в политике и двоевластии и предпочитала придворные развлечения. Император отдалился от жены и все реже посещал наложниц, которыми окончательно пресытился, ибо каждая молодая женщина принадлежала к какому-либо знатному роду и пыталась заполучить от Гендзи различные привилегии для своей семьи. Император устал, он жаждал покоя. В последнее время его стали посещать мысли о затворничестве, все чаще охватывало непреодолимое желание надеть простую рясу монаха, остричь волосы и в простых крестьянских сандалиях пешком покинуть Киото, уединившись в каком-нибудь отдаленном монастыре, и чем дальше он будет расположен – тем лучше.
Настал час Обезьяны, но Гендзи за весь день так и не отлучался из своих покоев. Госпожа Аояги, обеспокоенная душевным состоянием сына-государя, решила навестить его. Когда она появилась в императорских покоях, Гендзи рисовал тушью. Из-под его тонкой кисти появлялось изображение некоей горы, у подножия которой во всей красе раскинулся буддийский монастырь.
Госпожа Аояги тихонько подошла к сыну и заглянула ему через плечо.
– Прекрасная живопись! – одобрительно воскликнула она.
– А, это вы, матушка… Да, решил занять себя рисованием…
Аояги села на татами напротив императора.
– Как ваша супруга? – поинтересовалась она из вежливости.
Гендзи, не отрываясь от своего занятия, произнес:
А ежели сердца
Внезапно охладели,
Они – как те следы,
Что тысячами птиц
Оставлены на берегу песчаном…[52]
Император процитировал печальное стихотворение, поставил кисточку в тушечницу и пристально воззрился на матушку.
– Думаю, госпожа Хикари любуется кленовыми листьями вместе со своими фрейлинами. На меня же осень навевает печаль… – признался он.
– Вы слишком утомлены государственными делами, – заметила Аояги. – Да и потом, ваше супружеские отношения с госпожой Хикари перешагнули тот рубеж, когда исчезает состояние влюбленности, как утренняя дымка в горах, а остаются лишь взаимные обязательства.
Своим замечанием госпожа Аояги попала в цель. Гендзи почувствовал невольное раздражение, он был уязвлен. Хотя понимал, что матушка-императрица права.
– С госпожой Хикари я делю ложе десять лет. Вы считаете, что это слишком долго?
– Конечно. Не мне говорить вам о том, что мужчина не может долго любить одну женщину.
– А мой отец? Я же помню: он боготворил вас!
Госпожа Аояги сжала край рукава кимоно, на ее прекрасных глазах появились слезы.
– Покойный император любил меня – вы правы. Но не забывал посещать своих наложниц.
Гендзи вздохнул:
– Вероятно, я – плохой любовник…
– О чем вы говорите! Вы произвели на свет троих сыновей и двух дочерей! – возмутилась госпожа Аояги. – Вам просто необходимы новые наложницы!
Гендзи взял кисточку и сделал ею легкий мазок, довершая крышу буддийского храма.
– Наверное, вы правы… – согласился он.
– Я позабочусь об этом, – пообещала госпожа Аояги.
Тоётоми Хидэёси взирал на своих советников и господина Умимару, который после смерти Акэти Мицухидэ стал доверенным лицом сёгуна и его канцлером. Тоётоми никогда не забывал, как пятнадцать лет назад молодой самурай бросил к его ногам голову заклятого врага Оды Нобунаги, а господин Акэти поведал о таинственном взятии Адзути. С тех пор сёгун во всем советовался с Умимару, которого стали называть при дворе Исиямы не иначе как Сайто Санэмори. Умимару нравилось это сравнение с героем прошедших времен. Постепенно имя самурая трансформировалось из Умимару в Уми-Сайто. За заслуги перед сёгунатом Тоётоми щедро наградил героя, даровав ему огромное поместье Момодзоно, расположенное недалеко от Нисиномии[53].
Незадолго до этого сёгун приказал ученым мужам составить генеалогическое древо рода Тоётоми. Его отец и дед чудесным образом преобразились из пехотинцев в князей и вели свое происхождение от императора Сейва, правившего в эпоху Хэйан. Момодзоно принадлежал одной из побочных государевых ветвей, и сёгун, считая это место символичным, приказал Уми-Сайто восстановить разрушенный дворец Нисиномия. Когда канцлер прибыл в свое новое поместье, дабы осмотреться и назначить достойного управляющего, то застал строения и земли в запущенном состоянии.
Отдав необходимые распоряжения по обустройству нового дома, канцлер, сев на лошадь, в сопровождении отряда самураев направился к тому месту, где некогда блистал прекрасный дворец Нисиномия.
Почти сразу же канцлера постигло разочарование. Он обнаружил обвалившуюся каменную стену, некогда окружавшую дворец, главные ворота и мост совершенно разрушенными, поэтому пришлось спешиться и не без труда преодолеть ров, заросший травой и засыпанный городским мусором.
На следующий день канцлер отправился с отчетом в Исияму, ибо сёгуну не терпелось узнать, в какую сумму обойдется восстановление дворца Нисиномия.
В последнее время казна Исиямы заметно опустела. Тоётоми, ведомый алчностью и жаждой славы, приказал сформировать военный корпус из ста шестидесяти тысяч воинов для покорения Чосона[54], а затем и империи Мин[55]. Армия Японии погрузилась на суда и отправилась через море покорять соседние государства. Однако корейцы сумели дать захватчикам достойный отпор. Сёгун регулярно получал доклады своих полководцев, в которых указывались потери как японских воинов, так и Чосон. Результаты были неутешительными. В армии зрело возмущение, поползли слухи, что сёгун, возомнив себя потомком небесных божеств, прогневал их и навлек недовольство.
Но Хидэёси понятия не имел, что самураи, сражавшиеся в Чосоне, начали роптать, однако не оставлял дерзкой надежды захватить древний трон Ямато. Теперь она казалась вполне реальной, ибо все враги были устранены, а Гендзи почти сломлен и вряд ли сможет оказать должное сопротивление. Тоётоми не собирался убивать молодого императора, а лишь удалить в монастырь, расположенный, например, на острове Кюсю. Сёгун лелеял надежду, что именно Нисиномия станет его императорской резиденцией.
Тоётоми внимательно выслушал своих советников, пришел черед канцлера докладывать. Уми-Сайто почтительно поклонился и перешел к делу:
– Господин, я внимательно обследовал Нисиномию, а вернее сказать, то, что от нее осталось…
– И что же?!
– С вашего позволения, вынужден заметить: почти ничего. Стена, некогда окружавшая дворец, разрушена. Главное здание, построенное из камня и дерева, – в плачевном состоянии. Дерево сгнило, камень позеленел от времени, причем сама кладка оставляет желать лучшего, ведь дворец строился почти пятьсот
