жаловаться на телесные слабости.
– Вы не кажетесь мне таким уж старым, – задумчиво произнесла Нина.
Проницательным женским взглядом она, я полагаю, отметила гладкость моей не тронутой морщинами кожи, которую не могла изменить никакая маскировка. Но я воскликнул с наигранным удивлением:
– Что значит «не кажусь»? И это с моими сединами?
– Они не так уж редко встречаются и у совсем молодых людей, – возразила жена. – В любом случае, седины часто сопровождают средний возраст – то, что люди называют расцветом жизни. И потом, в вашем случае они очень даже к лицу! – добавила она и с учтивым прощальным жестом направилась к выходу.
Мы с Феррари поспешили проводить ее вниз к экипажу, ожидавшему у двери, – тому самому экипажу, запряженному двумя гнедыми пони, что я подарил ей на прошлый день рождения. Феррари хотел помочь своей гостье взойти на подножку; Нина с легким шутливым замечанием отстранила его руку и вместо этого оперлась на мою. Что ж, я с радостью помог ей забраться в экипаж и даже расправил расшитые складки платья вокруг ее ножек. Ветреница весело кивнула нам обоим, застывшим с непокрытыми головами в лучах послеполуденного солнца, наблюдая за ее отъездом. Лошади перешли на быстрый галоп, и через пару минут изящная повозка скрылась из виду. Когда от нее осталось лишь облачко пыли, поднятое колесами, я повернулся и посмотрел на своего спутника. Лицо его было угрюмо, а брови нахмурены. «Уже на крючке!» – пронеслось у меня в голове. Маленькая оса лютой ревности принялась за свою работу!
Незначительной благосклонности, которую его возлюбленная и моя дорогая супруга оказала мне, выбрав мою руку вместо его для сиюминутной поддержки, очевидно, было достаточно, чтобы задеть его гордость. Боже! Мужчины попросту слепы, как летучие мыши! При их несомненных талантах и высоких устремлениях, притом, что весь мир лежит у их ног, они готовы впадать в бессильную слабость от пренебрежительного словца или дерзкого жеста легкомысленного существа противоположного пола, которое больше всего на свете любит зеркало, где видит себя в самом выгодном свете! «Как легка будет моя месть!» – мысленно потирал руки я, наблюдая за помрачневшим Феррари. Я тронул его за плечо; он очнулся от своих неприятных раздумий и заставил себя улыбнуться. Я протянул ему портсигар.
– О чем замечтались? – спросил я его, смеясь. – Быть может, о Гебе, обносящей нектаром богов Олимпа? Или о Венере, выходящей из пены волн во всей своей нагой красоте? А может, вас привлекает и то, и другое сразу? Поверьте знатоку, достойная сигара по-своему не менее приятна, чем улыбка на миловидном личике.
Он взял сигару и закурил, но ничего не ответил.
– Что-то вы притихли, дружище, – беззаботно подначил я, схватив его под руку и заставляя расхаживать вместе со мной взад-вперед по лужайке под окнами мастерской. – Взгляд у художника острый; стало быть, рассудок тоже отточен? Куда же подевалось все ваше остроумие? Почему притупилось? Возможно, ваши чувства слишком глубоки, чтобы выразить их словами? Если так, я ничуть не удивлен, потому что леди и вправду чрезвычайно мила.
Феррари резко вскинул поникшую голову.
– А что я вам говорил? – пылко воскликнул он. – Среди всех созданий, живущих под солнцем, она – самое совершенное! Даже вы, граф, с вашими циничными представлениями о женщинах, даже вы позволили покорить себя и попали под власть ее чар, я это видел!
Я медленно затянулся сигарой и притворился, будто размышляю.
– Вы полагаете? – спросил я наконец с хорошо разыгранным удивлением. – Чтобы я позволил себя покорить и попал под власть чьих-то чар? Не знаю, не думаю. Но, признаться, я действительно никогда не встречал такой изумительной красоты.
Гвидо остановился, высвободил свою руку из моей и пристально посмотрел на меня.
– Я уже оказался прав один раз, – произнес он с нарочитым спокойствием. – Вы помните, да? Я предостерегал вас – и оказался прав. Так вот, возможно, теперь я должен предупредить вас кое о чем еще.
– Предупредить? Меня? – воскликнул я в притворной тревоге. – От чего? От кого? Надеюсь, речь не о графине Романи, с которой вы так стремились меня познакомить? Неужели она больна чем-нибудь заразным? Это очень опасно? Может быть, даже смертельно?
Феррари рассмешила моя озабоченность собственным телесным здоровьем и безопасностью (я нарочно довел свою игру почти до комизма). Судя по всему, мне удалось на время усыпить его бдительность.
– О нет, – облегченно выдохнул он, – ничего такого я не имел в виду. И все-таки считаю своим дружеским долгом заранее объяснить… У графини достаточно обольстительные манеры, и она может оказывать вам небольшие знаки внимания, способные завлечь любого мужчину, не понимающего, что с ее стороны все это не более чем милые ребяческие шалости; изъясняясь иными словами, они могут заставить человека ошибочно предположить, что он является объектом ее внимания, даже особого предпочтения, и…
Я разразился громким хохотом и, утирая выступившие слезы, грубовато хлопнул его по плечу.
– Ваше беспокойство за меня совершенно излишне, мой добрый юный друг, – сказал я. – Ну разве похож ваш покорный слуга на человека, способного привлечь внимание обожаемой всеми капризной красавицы? Кроме того, в моем возрасте даже мечтать о таком – крамольно! Я этой вашей графине в отцы гожусь (да и вам тоже, если на то пошло), но чтобы на роль возлюбленного, избранника? Нет, это решительно невозможно!
Феррари внимательно посмотрел на меня.
– Вообще-то, она сказала, что вы не похожи на старика, – пробормотал он, обращаясь то ли ко мне, то ли к самому себе.
– О, ничуть не сомневаюсь, что это был просто маленький комплимент, из вежливости, – возразил я, забавляясь подозрениями, которые, очевидно, уже терзали сердце моего собеседника, – и я, конечно, принял его с благодарностью, но не за чистую же монету. Думаю, всем предельно ясно, какой потрепанной и неприглядной развалиной я должен выглядеть в ее глазах по сравнению с вами, сэр Антиной!
Он густо покраснел. Затем, будто бы оправдываясь передо мной, промямлил:
– Прошу прощения, если мое отношение показалось вам чересчур щепетильным. Графиня мне… как родная сестра; сказать по правде, мой покойный друг Фабио сам взрастил между нами родственные чувства, и теперь, когда его больше нет с нами, я более чем когда-либо ощущаю свою обязанность защищать Нину, так сказать, от нее самой. Она так молода, беспечна и легкомысленна, что… Ну, вы же поняли мою мысль, не так ли?
Я ответил коротким кивком. Что же тут непонятного? Этот умник попросту не желал, чтобы на земле, которую он присмотрел для разорения, появились и другие браконьеры. Совершенно логичное и оправданное желание – разумеется, с его точки зрения!
