колокольчик и приказала появившейся из дверей служанке сейчас же прислать к ней малышку. Феррари тем временем занимал меня беседой; теперь он буквально смотрел мне в рот, соглашаясь с каждым моим словом, и явно лез вон из кожи, стараясь загладить неловкость, возникшую из-за его последнего замечания. Спустя пару минут ручка двери в гостиную слабо повернулась под давлением робкой и неопытной руки. Нина нетерпеливо окликнула:
– Давай же, детка! Не бойся, входи!
После этих слов дверь медленно отворилась, и в гостиную вошла моя дочь. Несмотря на то что в последний раз мы с ней виделись не так уж давно, я сразу же обратил внимание, что девочка очень переменилась. Ее личико выглядело измученным и печальным, на нем застыло выражение страха и недоверия.
Уголки ее губ жалобно опустились, а смешливые искорки начисто исчезли из юных глаз, сменившись серьезным взглядом, выражавшим страдальческую покорность судьбе – о, как прискорбно видеть подобное в столь юном возрасте! Словом, вся ее новая манера держаться породила в моей душе смятение: о девочке явно перестали заботиться, ее потребностями пренебрегали.
Она нерешительно приблизилась к нам, но на полпути замерла, бросив опасливый взгляд на Феррари. Тот ответил на детское беспокойство ехидной усмешкой.
– Подойди же, Стелла! – сказал он. – Не нужно бояться! Я не стану браниться, если ты не будешь капризничать. Глупое дитя! У тебя такой вид, словно я сказочный великан, который собирается слопать тебя на ужин. Подойди и поговори с этим джентльменом: он был знаком с твоим папой.
При этих словах ее глаза заблестели, маленькие шажки стали увереннее – она подошла и вложила свою крошечную ручку в мою. Робкое прикосновение мягких дрожащих пальчиков почти лишило меня сил. Я привлек малышку к себе, усадил на колени и сделал вид, что хочу поцеловать ее, а сам на секунду-другую зарылся лицом в копну светлых кудряшек, скрывая от всех отнюдь не мужские слезы, подступившие против воли.
Моя бедная девочка! До сих пор удивляюсь, как мне удавалось сохранять хладнокровие под этим невинным и в то же время пронизывающим, вопрошающим взглядом! Я опасался, не испугается ли она моих черных очков – детей иногда страшат подобные вещи, – но этого не произошло. Напротив, она осталась сидеть на коленях с совершенно успокоенным видом, хотя смотрела так пристально, что чуть не заставила утратить всякое самообладание. Нина и Феррари наблюдали за ней с некоторым удивлением, однако девочка словно больше не замечала их, как если бы на всем белом свете остались только мы двое. Внезапно на ее личике медленно проступила нежная улыбка довольного ребенка, забывшего все свои горести; она обвила меня ручками и по собственной воле поцеловала в щеку! Растроганный столь неожиданным проявлением привязанности, я поспешно прижал дочь к сердцу и ответил на ласку, при этом украдкой взглянув на свою жену и Гвидо. Вдруг эта парочка что-нибудь начала понимать? Но нет! Откуда бы взяться лишним подозрениям? Разве Феррари сам лично не видел, как меня хоронили?
Успокоенный этим соображением, я обратился к Стелле, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно более скрипуче и резко – из опасения перед ее детской проницательностью.
– Какая очаровательная маленькая леди! – шутливо произнес я. – Итак, тебя зовут Стелла? Это потому, что ты похожа на звездочку[25], да?
Дочка впала в задумчивость. Потом с тихой застенчивостью ответила:
– Да, папа все время говорил…
– Папа избаловал тебя! – тут же вмешалась Нина, прижимая к глазам тонкий носовой платок с черным кружевом по краям. – Бедный папа! С ним ты вела себя так же скверно, как и со мной.
У девочки задрожали губы, но она не сказала ни слова.
– Как же так? – наигранно всплеснул руками я. – Неужели эта милая крошка – и вдруг шалит? Нет, я отказываюсь этому верить! Все маленькие звездочки – очень хорошие: они никогда не плачут, всегда спокойны и ярко-ярко светят.
Стелла опять промолчала, только позволила вырваться из груди столь тяжелому вздоху, который более подошел бы страдающему человеку в летах. Она приникла щечкой к моей руке и подняла на меня умоляющие глаза.
– Вы видели моего папу? – робко спросила девочка. – Он скоро вернется?
Какое-то мгновение я собирался с духом. Однако Феррари хватило наглости ответить вместо меня:
– Глупая, ты несешь чепуху! Тебе известно, что папа ушел, потому что ты дурно себя вела, и он уже не вернется. Наш граф теперь там, куда не пускают надоедливых и капризных детей.
Безрассудные и жестокие слова! Я сразу понял, какое тайное горе терзало душу малышки. Всякий раз, когда она обижалась или сердилась на их бездушное отношение, они, очевидно, внушали моей дочери, что отец бросил ее за непослушание. Приняв эту гнусную ложь за чистую монету, Стелла, без сомнения, подолгу в свойственной детям наивной манере размышляла, понапрасну ломая головку над тем, что же такого она могла натворить, почему отец вдруг разозлился, ушел и решил больше не возвращаться. Но каковы бы ни были ее мысли, в этот раз моя дочь не дала волю ни слезам, ни словам. Только метнула в сторону грубияна взгляд, исполненный гордости и презрения, очень странный для маленького создания – взгляд истинной наследницы рода Романи, подобный тому, который так часто сверкал в глазах моего отца и, я уверен, не реже – в моих. Феррари увидел это и громко расхохотался.
– Вы только посмотрите! – воскликнул он. – Когда она так делает, то превращается в копию своего отца! Обхохочешься! Вылитый Фабио! Одного только недостает для полного сходства!
Он бесцеремонно подошел к девочке, схватил один из ее длинных локонов и попытался приложить ей над губами в виде усов. Девочка сердито отворачивалась, пытаясь спрятать лицо в складках моей одежды. Но чем отчаяннее она сопротивлялась, тем с большей злобой Феррари к ней приставал. Мать даже не думала вмешиваться – она только смеялась. Тогда я крепко прижал к себе малышку и, стараясь унять дрожь негодования в голосе, тихо, но твердо проговорил:
– Играйте честно, синьор! Играйте честно! Издеваться над тем, кто совершенно против вас беззащитен, – это вовсе не признак силы!
Феррари вновь рассмеялся, но на этот раз неуверенно, и, прекратив свои обезьяньи проделки, отошел к окну. Приглаживая растрепавшиеся волосы дочери, я добавил не без сарказма:
– Эта маленькая donzella[26] еще отомстит за себя, когда вырастет. Запомнив, как один мужчина дразнил ее в детстве, она, в свою очередь, сочтет себя вправе дразнить их всех. Вы согласны со мной, мадам?
Последние слова я проговорил, обращаясь к моей жене, которая ответила с милым кокетливым
