сомнения, сразу же почуял, что у меня много приятелей среди его славных сородичей. Поэтому нет ничего странного в таком поведении.
Этот нарочито невозмутимый тон кабинетного ученого вкупе с бесстрастным отношением к восторгам бедного пса как к чему-то само собой разумеющемуся мало-помалу усыпили бдительность смутившихся было предателей. После короткой паузы инцидент был благополучно забыт, и беседа потекла легко и непринужденно. Перед уходом я вызвался самолично посадить пса на цепь.
– Поверьте на слово: если это сделаю я, своими руками, он уже точно не потревожит ваш ночной покой завываниями.
Мое предложение было одобрено; Феррари даже вызвался пойти со мной и показать, где находится конура. Я посадил Уайса на цепь и нежно погладил его; казалось, он понял и принял свою судьбу с абсолютной покорностью, потому что улегся на свою соломенную подстилку без малейших признаков сопротивления и недовольства, если не считать одного умоляющего проницательного взгляда, брошенного на меня напоследок. После этого я повернулся и ушел, оставив его.
Раскланявшись с Ниной, я наотрез отказался от предложения Феррари составить мне компанию на обратном пути в гостиницу.
– Люблю побродить один при лунном свете, – сказал я. – Позвольте же мне не отступать от своих привычек.
В конце концов, после небольшого дружеского препирательства они уступили моему желанию. Я любезно пожелал обоим спокойной ночи, низко склонился над ручкой моей жены и поцеловал ее – достаточно холодно, видит бог, – но этого оказалось вполне достаточно, чтобы заставить Нину залиться румянцем и просиять от удовольствия. Затем я покинул их. Феррари сам проводил меня к воротам виллы, откуда я вышел на открытую дорогу. Пока он стоял и следил за мной взглядом, я медленно и задумчиво шел по направлению к городу, но как только услышал за спиной тяжелый лязг захлопнувшихся створок – поспешил развернуться и возвратиться обратно осторожным, бесшумным шагом.
Миновав главные ворота, я проскользнул на западную сторону территории, где находились густые заросли лавра, простиравшиеся почти до самой веранды, которую я только что покинул. Аккуратно раздвигая перед собой ветви, я протиснулся внутрь и постепенно добрался до места, откуда мог ясно видеть веранду и слышать все, что происходило на ней. Гвидо развалился в недавно оставленном мною глубоком кресле, откинув голову на грудь моей жены; одной рукой он обнял ее за шею и привлек поближе к себе. Так, полуобнявшись, они несколько мгновений пребывали в мертвой тишине. Внезапно Феррари заговорил:
– Как жестоко с твоей стороны, дорогая Нина! Надо же было заставить меня поверить, что ты очарована этим старым богатым графом.
Она рассмеялась.
– Но я действительно очарована! Он был бы настоящим красавцем, если бы не уродливые очки. А его драгоценности – просто чудо какое-то. Вот бы получить от него еще что-нибудь!
– Допустим, он продолжит сыпать подарками – в этом случае ты бы увлеклась им, Нина? – ревниво спросил Феррари. – Уверен, что нет. К тому же ты не представляешь, какой это самовлюбленный тип. Сам признался: он нипочем не станет ухаживать за женщиной, пока та сама не проявит знаки внимания. Вот скажи мне, что ты об этом думаешь?
Она опять рассмеялась, еще веселее прежнего.
– Что думаю? Что в его оригинальных манерах есть что-то обворожительное. Ты идешь в дом, Гвидо?
Он встал и, выпрямившись во весь рост, чуть ли не силой приподнял ее со стула, чтобы заключить в горячие объятия.
– Можешь не сомневаться, иду, – заявил он, – и потребую сотню поцелуев за каждый взгляд и улыбку, которыми ты одарила этого графа! Маленькая записная кокетка! Ты готова флиртовать даже с собственным дедушкой!
Моя жена прильнула к любовнику с самым нежным видом, ласково потрепала камелию у него в петлице, а потом вдруг произнесла с легким оттенком испуга в голосе:
– Гвидо, ответь мне… Тебе не показалось, что он немного похож… похож на Фабио? Ты не почувствовал чего-то неуловимо знакомого в его манерах и поведении?
– Признаюсь тебе, я тоже пару раз так подумал, – задумчиво произнес он. – Пожалуй, имеется между ними какое-то раздражающее сходство. Но что нам с того? Бывают же на свете люди, похожие друг на друга как две капли воды. В общем, вот я что думаю по этому поводу: я почти уверен, что перед нами давно позабытый родственник из клана Романи, возможно, дядюшка твоего Фабио, который почему-либо не хочет распространяться о своих кровных связях. Похоже, в глубине души старикашка довольно добр и к тому же определенно богат как Крез; его дружеское расположение нам с тобой не помешает. Идем, sposina mia[30], настало время предаться отдыху.
И они скрылись в доме, затворив за собой оконные ставни. Тогда я незамедлительно покинул свое укрытие и снова пустился в путь в Неаполь. Я был доволен, что выяснил главное: эти двое хоть и заподозрили правду, однако так ни о чем и не догадались. Ясное дело, мои опасения были беспочвенны – люди очень редко верят, что погребенный человек способен воскреснуть и вернуться домой из могилы. С этой минуты я полностью управлял ходом этой игры – и был готов как можно скорее продолжить ее.
Глава 16
Время летело стремительно. Промчался месяц, потом полтора, и за этот короткий срок я утвердился в Неаполе как весьма важная персона – разумеется, благодаря моему сказочному богатству и роскошному образу жизни. Никто из многочисленных знатных семейств, жаждавших знакомства со мной, не задавался вопросом, обладаю ли я умом или какими-то особыми личными качествами. Эти люди вполне довольствовались тем, что я держал коляску и лошадей – элегантный дорогой экипаж, отделанный атласом и запряженный двумя арабскими кобылами, черными, как полированное эбеновое дерево. Ценность моей дружбы измерялась пышностью ложи в опере или изяществом оснастки моей быстроходной яхты – юркого судна с первоклассным убранством и меблировкой, со струнным оркестром на борту, исполнявшим дивные мелодии, когда луна, словно рог изобилия, изливала серебряный свет на легкие волны залива. Через некоторое время я завел знакомство со всеми, кто имел в этом городе хоть какой-то вес; мое имя гремело повсюду, каждый мой поступок освещали в популярных газетах; рассказы о моей безграничной щедрости передавались из уст в уста, а самыми красочными сплетнями о моих огромных доходах горожане делились шепотом, чуть ли не задыхаясь от благоговейного трепета, в каждом кафе и на всех перекрестках. Торговцы подкарауливали моего молчаливого камердинера и тайком совали ему в карман douceurs[31] в надежде заполучить от меня выгодный заказ; Винченцо принимал «чаевые» с присущей ему невозмутимостью, но, будучи человеком щепетильным, позже
