даже ненависть.
Tant pis pour vous, tant mieux pour moi!»[33]
Разумеется, на вилле Романи мне отвели положение ami intime[34]. В любое время я был тут желанным гостем – мог на досуге просматривать и читать свои книги в собственной библиотеке (воистину бесценная привилегия); мог свободно прогуливаться по прекрасным садам в сопровождении Уайса, который буквально следовал за мной по пятам, и никого это больше не удивляло; одним словом, дом находился почти в моем полном распоряжении – вот только я никогда не ночевал под его крышей. Я продолжал со всей тщательностью разыгрывать роль преждевременно постаревшего человека, потрепанного нелегкой долгой жизнью на чужбине, и был до крайности осторожен со своей женой в присутствии Феррари, ни единым словом или жестом не подавая повода для подозрений и ревности. Обращался с ней с отеческой добротой и сдержанностью, однако Нина – вот вам пример женской изворотливости! – мгновенно раскусила мои истинные мотивы. Стоило Феррари повернуться спиной, как жена бросала на меня испытующие взгляды, исполненные кокетства, и улыбалась то ли насмешливо, то ли слегка обиженно; порой она отпускала какое-нибудь пренебрежительное замечание в адрес любовника, причем в ее словах угадывался скрытый комплимент в мой адрес. Не в моих интересах было выдавать ее секреты – я не видел необходимости сообщать Феррари о том, что каждое утро она присылала ко мне в гостиницу свою горничную с корзиной цветов и фруктов и справлялась о моем здоровье; кстати, мой камердинер Винченцо тоже нипочем бы не проболтался, что доставлял ответные подарки и небольшие послания от меня к ней. К началу ноября все зашло так далеко, что я оказался в двусмысленном положении – за мной тайно ухаживала моя собственная жена! Мало того, я платил ей той же монетой – и с точно такой же скрытностью! То, что я часто показывался в обществе других дам, лишь раздразнило ее тщеславие: она убедилась, что я слыву более чем завидной партией, и решила во что бы то ни стало завоевать меня. В таком случае, решил я в свою очередь, почему бы и не быть завоеванным? Поистине мрачный фарс: вдова строит глазки мужу-покойнику! Что касается Феррари, он вообще ни о чем не догадывался. И этот человек говорил обо мне как о «бедном, наивном Фабио, которого было слишком легко одурачить»! Однако не рождался еще на свет мужчина, которого было бы легче одурачить, чем Гвидо, а уж эпитеты «бедный» и «наивный» просто идеально подходили к нему. Как я уже упоминал, он был свято уверен – слишком уверен – в своем безоблачном будущем. Порой меня разбирало желание пробудить в нем подозрения и враждебность, но я обнаружил, что не могу этого сделать, поскольку Феррари мне доверяет. О, да! Точно так же, как в прежние времена я сам доверял ему. Следовательно, роковая развязка должна была настигнуть его внезапно – возможно, в конце концов, так даже лучше.
Во время частых визитов на виллу Романи я проводил много времени со своей дочерью Стеллой. Она привязалась ко мне всем сердцем, бедняжка! Если бы она только знала, что ее привязанность ко мне была самым естественным из побуждений! Ассунта, няня девочки, приводила ее ко мне в гостиницу, чтобы мы могли спокойно побыть вместе часок-другой. Дочери наши встречи приносили огромную радость; восторг моей Стеллы достигал апогея, когда я сажал ее к себе на колени и рассказывал сказку. Больше всего она любила историю о хорошей маленькой девочке, чей папа внезапно ушел, и о том, как она горевала, пока добрые феи не помогли его отыскать.
Поначалу я несколько опасался старенькой Ассунты, ведь она была еще моей няней – неужели она меня не узнает, как остальные? При первом знакомстве с ней в новом облике я затаил дыхание от испуга, однако добрая старушка была почти слепа и, думаю, едва различала мои черты. Представляя собой полную противоположность дворецкому Джакомо, она твердо верила в смерть своего господина – и, надо сказать, имела для этого серьезные основания. Джакомо был не в состоянии привести ей в ответ ни единого разумного довода, но, как ни странно, продолжал фанатично верить, что «молодой господин» не мог умереть так внезапно; дошло до того, что моя жена объявила старого упрямца выжившим из ума. Ассунта же, напротив, многословно рассуждала о моей смерти, утверждая с неколебимой уверенностью:
– Этого следовало ожидать, ваше сиятельство. Он был слишком хорош для этого мира, вот и забрали его на небо. Конечно, Дева пожелала его для себя – она всегда забирает лучших из нас. Бедный Джакомо меня не слушает, он слабеет и понемногу впадает в детство. Пожалуй, он слишком сильно любил своего хозяина – даже сильнее… – тут она понизила тон до торжественной укоризны, – да, сильнее, чем самого святого Иосифа! Конечно, за такое наказывают. Я всегда знала, что наш господин умрет молоденьким – это был слишком кроткий ребенок и слишком добросердечный взрослый, чтобы задержаться с нами надолго.
Она качала седой головой, перебирала бусины четок и многократно бормотала молитвы за упокой моей души. При всем желании мне так и не удалось вывести Ассунту на разговор о ее госпоже – это была единственная тема, неизменно заставлявшая ее умолкать. Однажды, когда я с притворным восторгом отозвался о красоте и достоинствах молодой графини, няня вдруг бросила на меня серьезный испытующий взгляд и вздохнула, однако не произнесла ни слова. Мне было приятно видеть ее самозабвенную преданность моей Стелле и то, как девочка отвечала ей нежной привязанностью. Однако с наступлением ноябрьских дней моя малышка будто бы начала чахнуть. Она побледнела и осунулась, глаза казались сверхъестественно большими и печально-задумчивыми, повысилась утомляемость. Я указал Ассунте на эти нездоровые признаки; она ответила, что уже говорила с графиней, но та не обратила внимания на болезненное состояние собственного ребенка. Тогда я сам поднял этот вопрос в разговоре с Ниной, которая лишь благодарно улыбнулась в ответ и беспечно сказала:
– Право, мой дорогой граф, вы слишком добры! Со Стеллой все хорошо, у нее отменное здоровье; возможно, девочка слишком налегает на конфеты и довольно быстро растет, вот и все. Как любезно с вашей стороны беспокоиться о таких пустяках! Но даю вам слово, тревожиться нет причин.
Я вовсе не разделял ее уверенность, но вынужден был скрывать свое беспокойство, поскольку чрезмерная забота о детском здоровье разрушила бы мой вымышленный образ.
Немногим позже середины ноября возникло одно обстоятельство, которое придало толчок воплощению моих планов и ускорило развязку трагедии.
