обо всем мне докладывал. Он добросовестно сообщал имя и адрес очередного негоцианта, пытавшегося ценой золота купить его верность, неизменно добавляя при этом:
– Хороший у этого негодяя товар или совершенная дрянь – этого я вам сказать не могу, про то знает одна лишь Пресвятая Дева Мария; но только он сунул мне тридцать франков, чтобы заручиться благорасположением вашего сиятельства. Так вот, я бы рекомендовал не обращаться к нему, если только ваше сиятельство знает кого-нибудь почестнее!
В числе прочих преимуществ, которые принесло в мою жизнь неслыханное богатство, было назойливое внимание мамаш, озабоченных тем, как бы сплавить своих дочек на выданье. Даже темные очки, с которыми я не расставался ни днем, ни ночью, не отпугивали этих познавших все тайны дипломатии дам – напротив, некоторые из них так стремились заполучить меня в качестве зятя, что уверяли, будто дымчатые стекла мне очень идут. Красавиц в юных летах, девственных и свежих, с легким румянцем на щечках, искусным образом представляли мне – вернее, я бы сказал, выставляли для осмотра подобно живому товару на невольничьем рынке; хотя, справедливости ради, сами «невесты» поражали мое воображение хитроумием и сметкой – в их-то нежном возрасте. Еще совершенно незрелые, они уже четко осознавали всю важность выгодной партии – вне всякого сомнения, эти прелестные невинные крошки строили в уме множество планов о том, какой свободой будет пользоваться одна из них и каким изысканным развлечениям предаваться, как станет от всей души дурачить подслеповатого старичка-супруга, едва лишь обзаведется титулом графини Оливы. Излишне говорить, что их грандиозным замыслам не суждено было воплотиться в реальность, хоть я и находил определенное удовольствие в изучении многочисленных приемов, которыми девушки беззастенчиво пользовались, чтобы околдовать меня. Ах, какие жгучие обожающие взгляды я ловил на себе! Как часто слышал шепоток восхищения в адрес моих «благородных, необычных и столь изящных седин»! А сколько жеманных ухищрений чередовалось перед моими глазами – от чопорной неприступности до жизнерадостного веселья, от звенящего смеха до колдовской истомы! Я частенько проводил вечера на борту своей яхты, с сардоническим внутренним хохотом наблюдая за тем, как одна, а то и две-три юных интриганки буквально лезут из кожи вон, изыскивая новые способы заарканить старичка-миллионера (каковым все вокруг меня считали), заманить в свои матримониальные сети. Я видел, как их глаза, искрящиеся под солнечными лучами, блестящие и мечтательные при мягком сиянии октябрьской луны, обращались ко мне с неясным томлением, которое было столь упоительно для взора… и столь превосходно разыграно, будто по нотам! В любой момент я мог погладить пухлую обнаженную ручку без опасения быть отвергнутым; мог сколь угодно долго пожимать белоснежные цепкие пальчики, не вызывая негодования. Вот какие привилегии дарит людям богатство!
Само собой разумеется, во всех увеселительных действах, которые я устраивал (а их было несчетное множество), принимали участие моя супруга и ее верный любовник. Поначалу Нина отнекивалась, что-то лепеча про «ужасную утрату, понесенную так недавно», но я ее с легкостью переубедил. Я даже посоветовал некоторым знакомым дамам навестить прекрасную вдову и присоединить свои уговоры к моим, заявив с добродушным ворчанием человека, повидавшего жизнь, что столь молодой женщине вредно тратить время, а тем более подрывать здоровье бесплодным затворничеством и скорбью. Должен признать, она с изумительной готовностью признала резонность моих рассуждений и вскоре уступила общим просьбам, хотя и продолжая искусно изображать смирение перед напором общества, утверждая, будто повинуется нехотя, «исключительно потому, что граф Олива был старинным другом семьи и знал ее бедного дорогого мужа еще ребенком».
Что касается Феррари, то я его буквально осыпал всевозможными благодеяниями. К примеру, я тайным образом, в частном порядке, уплатил карточные долги этого пройдохи, чтобы сделать приятный сюрприз, – его благодарность была беспредельна. Я потакал его мелким страстишкам, разжигал в нем бездумные прихоти, чувствуя себя рыбаком, который вот-вот подцепит обманутую добычу, и мне удалось завоевать доверие своей будущей жертвы. Не то чтобы я уже вытянул из него признание в греховной связи – но он исправно и не без удовольствия отчитывался о том, как «преуспевает в своих нежных исканиях», по собственной воле держа меня в курсе мельчайших подробностей, которые воспламеняли кровь в моих жилах и отравляли разум бешеной яростью, но тем самым лишь укрепляли мою решимость довести план мести до задуманного финала. Как мало он знал, перед кем изливает душу! Как мало подозревал, в чьих руках находится!
Время от времени меня охватывало какое-то ужасное изумление, пока этот пустозвон и пошляк распространялся о своих грандиозных планах на будущее, которым не суждено сбыться. Феррари выглядел настолько уверенным в том, что поймал удачу за хвост, словно никакие препятствия уже не могли помешать его счастью. Будучи гнусным предателем, он не предвидел грядущей расплаты; материалист до мозга костей, он и знать не желал о божественном законе справедливого воздаяния. Временами меня обуревало опасное желание выпалить начистоту: «Да ты же осужденный преступник, ты обречен и стоишь на краю могилы. Оставь эти легкие разговоры и шутовство – пока есть время, готовься к смерти!»
Но я только стискивал зубы и сохранял угрожающее молчание. Кроме того, подчас у меня возникало желание сбросить маску, вцепиться мерзавцу в горло и обвинить в предательстве, глядя прямо в глаза, – но я всегда успевал опомниться и сдерживать себя. Одну черту его характера я знал хорошо еще с давних пор; это была чрезмерная склонность к горячительным напиткам. Я начал играть и на этой слабости, заботясь о том, чтобы при каждом визите у Феррари был выбор лучших вин из моих погребов. Нередко после шумного вечера, проведенного в моих апартаментах в обществе юнцов соответствующего калибра и сорта, он уходил от меня, пошатываясь; раскрасневшееся лицо и заплетающийся язык ясно свидетельствовали о его состоянии. В такие моменты я безжалостно веселился, воображая, как Нина встретит его – ибо, хотя эта женщина и не видела ничего предосудительного в собственной аморальности, она все-таки питала особый ужас к вульгарности в любых ее формах. Пьянство же относилось к тем видам порока, которые она презирала пуще всего.
«Ступай к своей возлюбленной, mon beau Silenus![32] – внутренне злорадствовал я, наблюдая, как он нетвердой походкой покидает гостиницу в компании собутыльников, хохоча во все горло или же распевая грубые уличные неаполитанские песенки. – Ты в необузданном настроении; утонченные инстинкты заставят мою жену бежать от тебя; так нежная газель обращается в бегство при виде отвратительных прыжков носорога. Она уже боится тебя – пройдет немного времени, и в ее взгляде начнет сквозить презрение,
