сморщил нос. Да уж, стоило быть с ним повежливее. Я зашёл в уборную, с наслаждением воспользовался ей, а потом — умылся горячей водой и ароматным мылом. Ничего себе они тут зарабатывают на обуви! Маленькие кусочки ментальной маски остались на лице. А мне-то казалось, что я её всю ободрал! Ушло немало времени, чтобы избавиться от них. Когда я вернулся к столу, разговор уже шёл полным ходом.
— Я — смутьян, бунтарь и правдоруб, — вещал Никита. — За свои взгляды и пламенные речи был предан суду. Ежедневно меня мучали и пытали: не кормили, не давали спать, унижали. Но, как видите, муки плоти — ничто, если пред тобою стоят высокие цели.
— А это кто? — спросил Ромуальд, показывая на меня рукой.
— Это — Гриня Безымянный, — объяснил мой подельник. — Он организовал мой побег. А по жизни он — тать.
— Ага, раскаявшийся вор, — обрадовался держатель лавки. — Я ждал вас долгие годы. Два, если быть точным. Мои кураторы велели мне не терять оптимизма. Но как не утратить его, ежели я так надолго застрял в Соликамске? Жизнь моя совершенно заурядна и безрадостна.
— Вы — дворянин? — спросил Никита. — Нечасто в Совете встретишь аристократа.
— Я был изгнан, — произнёс Ромуальд трагическим голосом. — Изгнан из Петербурга. Выслан сюда, в Соликамск. Да, меня не отправили в казематы, но полицейский, что вёл моё дело, сообщил о распоряжении оттуда…
Наш благодетель пальцем указывал куда-то наверх.
— Каком распоряжении? — спросил я. Было очень любопытно.
— Всегда должен быть вид на острог! — воскликнул мужчина. — Верите ли⁈ Якобы, находиться тут, в изгнании, среди невежественных людей — уже милость. Милость императрицы. Зато не за забором.
— Печальная история, — вставил я.
— И за что⁈ — вопрошал продавец обуви. — За творчество! За стихи!
— Дикость какая…
— Желаете, я почитаю? — спросил Ромуальд. — Совершенно безобидные вирши… По судебному вердикту все копии и списки подлежали уничтожению. Но они ведь не могут уничтожить мою голову, так? Сейчас, сейчас…
Мужчина прокашлялся, лицо его обрело хулиганский вид. Он начал декламировать стихи, демонстрируя недюжинные театральные таланты:
Друзья, равнение налево!
Виляет жопой королева.
А где её покойный муж?
Но вместо траура — лишь туш.
Друзья, равняйтесь поздорову,
На нашу жирную корову,
Не англичанка, не германка,
И в сущности — не христианка…
Никита просиял и начал аплодировать. Смущённый Ромуальд изобразил поклон: выглядело это весьма артистично. Полученная информация с трудом помещалась в моей голове. Человека выслали в Соликамск за безобидные стихи! И, если быть честным, не очень и талантливые.
— Вы тут один? — спросил я.
— Семья покинула меня, — говорил продавец. — Это только в легендах жёны сопровождали декабристов десятилетиями.
— Супруга осталась в Петербурге?
— Нет, она поехала за мной. Вместе с детьми. Но этот скучный быт… Этот климат. Словом, они снялись и убыли, не прошло и года. О, через что мне пришлось пройти!
Рассказ становился всё более скучным. На столе был электрический чайник — из тех, что автоматически поддерживают температуру. Я уже дважды наполнил свою чашку. Какой благородный напиток! Пирог таял на глазах. Сочетание капусты и печени было очень удачным. Дворянин всё продолжал рассказывать про свои злоключения.
— Мне даже слуг запретили держать! — патетически воскликнул он. — Я был вынужден обучиться всему. Готовка, уборка, даже бухгалтерия — всё на мне. Эта ссылка видится мне страшнейшим наказанием.
— За решёткой похуже, — сказал я.
— О, я содержался целую неделю в камере, — произнёс Ромуальд. — В пыточных условиях! Кофе ежедневно подавали холодный, и без сахара. Сливки всегда были несвежими.
— А как вас пытали? — спросил я участливо. — Морили голодом? Били?
— Для начала у меня забрали мои кубинские сигары, — сказал обувщик. — После — вынудили довольствоваться прессой трёхдневной давности. И это в лучшем случае! В моей камере всегда был лёгкий сквозняк. А вид из окна? Бескрайняя Нева: что может действовать на дворянина более угнетающим образом⁈
— Нам нужно где-то спрятаться, — произнёс я. — Пока всё не уляжется. А потом…
— Не беспокойтесь! — возбуждённо перебил меня Ромуальд. — Оставайтесь здесь столько, сколько потребуется. Сюда никто не ходит… Я всеми брошен и покинут, абсолютно одинок.
— А клиенты? — спросил я.
— Ну разве что, — горько улыбнулся мужчина. — Да и то не каждый день.
— Дорогой друг Ромуальд, — сказал Никита, в пятый раз наполняя чашку чаем. — За время заточения я отвык от интеллигентных людей. Расскажите мне, какова сейчас общественно-политическая обстановка в России?
— Прошу прощения, что перебиваю, — вклинился я. — Но мне бы пойти отдыхать.
Ромуальд, не поворачиваясь в мою сторону, неопределённо махнул рукой вправо. Я вышел из гостиной в освещённый коридор, а они продолжили обсуждать политику, устройство России и мировую историю.
Справа была всего одна дверь, её я и открыл. Здесь оказалось две кровати: видимо, тут жили дети Ромуальда. Я сбросил с себя вещи и с наслаждением лёг на мягкий матрас, накрылся толстым одеялом. В этот миг, проваливаясь в сон, я был практически счастлив. Но всё это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.
Глава 25
Что-то тревожно
Ромуальд действительно обустроился с комфортом. Его магазинчик работал с десяти утра до пяти вечера. Что называется — в удовольствие хозяина. Привыкший к ранним подъёмам, я уже в семь утра был на ногах. Свет включать не стал, как и убирать шторы с окон. Вместо этого — ощупью отправился в ванную комнату и с наслаждением принял душ.
Сразу после
