я понял: херня это все, себя не поборешь и одно другим не заменишь. Я с Надюхой ложился спать и чудом не сбегал. Иногда просыпался на самом краю дивана. Она все видела, психовала, рыдала ночами. Это был сущий кошмар — она воет, Серега воет, я чуть что — в гараж. Или Серегу на плечи — и к мужикам. Мужем я был отвратительным, знаю, но отцом мне быть нравилось. Собственно, все.
— И ты никогда больше ее не искал? Эмму?
— Нет.
— Но почему?
— Я знал, что она счастлива по-своему. Она мне в тот вечер сказала, что у нее с этим своим будет все хорошо, обещала. И что она будет любить его, как меня, но никогда не заведет с ним детей. Это тогда казалось такой романтичной херней. Сейчас понимаю, что бред, но она в него верила, в этот бред, и надеюсь, хотя бы была не несчастна.
Дед фыркает, что-то бормоча под нос.
— Бенз общался с ней, они всегда были друзьями. В общем, он говорил, что Эмма довольна жизнью и даже как-то обронил, что благодарна мне… Ну, типа, что я ушел.
— Врет, — хором выдаем мы с дедом и улыбаемся печально друг другу.
Я сжимаю его шершавую ладошку своей всего на секунду.
— А если бы она… — начинаю я мысль, но дед перебивает.
— Если бы да кабы, да во рту росли б грибы.
— Ясно, — смеюсь я в ответ. Деда в своем репертуаре, хотя тут же продолжает за меня.
— Да конечно я жалею, Сань. Мне легкие жгло, будто ртутью дышал. Сердце думал встанет. Нельзя так. Любить нужно до конца, бороться за любовь, а не маяться хренью. И в лоб прямо спрашивать! Не ходить вокруг да около. Любовь — это редкость. Я так скажу, без нее ни хрена ничего не сложится: ни быт, ни разговоры, ни секс. Ничего! Только по любви. Даже пивас лучше пить по любви. Даже ссориться нужно по любви.
Я киваю. Прижимаю к себе ноги и упираюсь подбородком в коленки.
— А если ты любишь, а тебя нет?
— Ну для начала уточнить: точно ли нет.
— И если нет, то?
— То в следующий раз повезет. Главное только дождаться, а не заменять одно другим. Может, я бы еще встретил ту самую, если бы не спешил.
— А что ж после Ба не встретил?
— Да она меня заколебала просто. Ничего после нее уже не хотел.
— Был одиноким волком?
— Ну как сказать, — он почесывает затылок и улыбается загадочно, — в моей стае иногда...
— Я поняла, — пихаю его в бок, а после мы сидим еще минут двадцать в тишине.
Сложно все это. Я представляю себе молодого красивого деда и молодую красивую Эмму. И молодую красивую Ба, которая еще не зовет деда собакой сутулой. Сложно и печально как-то.
А еще поучительно.
Глава 16
Весь следующий день я отдыхаю душой и телом: валяюсь в гамаке, на травке, жарюсь на солнце. Я читаю взахлеб развратные фанфики про любовь и секс до гробовой доски и наслаждаюсь жизнью.
У мужиков своя программа — они ходят на реку «пугать голыми телесами народ», как сами любят выражаться. Грязная, как последняя дворняга, Офелия Вельвет Флауэр, кстати, тусит с ними. Она уже и в коровьих лепешках повалялась, и чуть было не нарвалась на стаю бродячих собак.
Феля следует за Кокосом и Бензом по пятам, а я и рада. Я вся витаю в искаженном фантазией умелых фикрайтеров мире Гарри Поттера и не собираюсь слышать ничего, кроме «Ты моя», сказанного красавчиком Драко Малфоем его личному лохматому бобру Гермионе Грейнджер.
Отвлекаюсь я только ради стейков, креветочек «Якитори», арбуза да дыньки. Довольно часто. И, если честно, к пяти вечера я даже не уверена, что могу встать с гамака — объелась до тошноты. Только меня не остановить, я все равно настырно скатываюсь на землю бочонком и иду в беседку, где Бенз с довольной рожей накрывает на стол.
Чуть позже, обнаружив вдруг, что мои белые шорты все в зеленых пятнах, а купальник больно давит на обгоревшую кожу, я переодеваюсь в старинный безразмерный сарафан, который валяется на этой даче с самого моего детства. Я до сих пор легко вхожу в него, и это круто, что с тринадцати лет мой вес несильно изменился. Не круто, что сиськи тоже не выросли. Ну да ладно, не будем о грустном.
Я кручусь по поляне, а Офелия прямо в полете ловит зубами мою пушистую юбку с оборочками.
— Ну вот, Санчес снова первоклашка, — хохочет Самба, подхватывая меня, и мы уже вальсируем под аккомпанемент собачьего лая.
— Не сразу все устроилось, Москва не сразу строилась, Москва слезам не верила, а верила любви, — надрывая глотки, поют мужики.
И мне так классно! До головокружения!
— Это ясень семенами кружит вальс над мостовой. Ясень с видом деревенским приобщился к вальсам венским. Он пробьется, Александра, он надышится Москвой.
Завершив ритуал, мы кланяемся друг другу и горячо благодарим за прекрасный танец.
— Давно же ты в это платьице не наряжалась, — усмехается дед, и в его глазах мелькает что-то тревожно-нежное.
После мне наконец вручают кружку пива и тарелку с тем, что Кокос называет «ну просто манифик». А затем радостно обещают, что сейчас будет готова кукуруза в фольге и я помру от удовольствия, лишь попробовав ее.
Да-да, я уже почти готова помереть от кукурузки!
Правда, как только я встаю из-за стола и или бросаю читать, становится сложнее не думать. Образы Драмионы (пейринг Драко Малфоя и Гермионы Грейнджер из фэндома «Гарри Поттер») тут же исчезают из головы, и на их место приходит чертов Дантес.
Как ни стараюсь заглушить боль едой и развратными историями, в груди у меня все равно цветет жгучая тоска.
Не хочу. Я прямо отчаянно не хочу, чтобы все заканчивалось!
Хочу, чтобы я всегда жила в хоромах Робертовны, а сверху всегда был сосед. Чтобы Офелия по утрам крутила задом передо мной (и когда я успела ее полюбить?), а единственной проблемой было нарядиться — скромно и сексуальненько.
Я сдаюсь.
Я должна признать это.
Я скучаю, черт возьми!
Мне до безумия нравится то, как
