В Эдинбурге она забрела и на подземную улицу XVII века, тупик Мэри Кинг. При очередной надстройке города целый квартал с его двух– и трехэтажными домами законсервировали под землей, и в эру великого туризма, в которую жила Лейла, туда стали водить экскурсии. Перед нашествием чумы большинство обитателей Мэри Кингс Клоуз ютились целыми семьями с домашним скотом в одной комнате, обшитой камнем. Испражнялись там же в деревянное судно, чистка которого входила в обязанности младшего мальчика в семье. Содержимое выливали прямо из дверей на улицу с криком «Гарди лу!», что-то вроде «Поберегись, туалет!». Целыми днями все это лилось с первых, вторых и третьих этажей, текло по узким грязным улочкам.
И это через многие века после Римской империи с ее утонченностью и системами канализации, по которым тоже теперь водят туристов. Недалеко на том же острове есть город Бат, до него за полтора тысячелетия до этого «гардилу» дошли римские легионеры и возвели античный банно-религиозный комплекс с изысками инженерной мысли. Да и Оксфорд на момент сливания помоев из всех дверей тупика Мэри Кинг уже пять веков как гордился своими колледжами, архитектурой и видными профессорами со студентами. Лейла гуляла там целый день как раз перед поездом в Эдинбург.
Эти образы часто возвращались. Римляне, тупик Мэри Кинг, любое развитие ведет в никуда, бег хомячка в колесе, будь оно меньше или больше. Гоняемся всю жизнь за страхами и обидами родимого эго, как котенок за собственным хвостиком. Иногда осознаем это и давим своим ненасытным эго уже на остальных, закручиваясь в воронке денег, власти, значимости. Кто-то выходит за пределы зацикленности на себе, делает что-то важное, служит другим, направляя туда все ресурсы и силы. Но влияние любого лидера рассеется, максимум с его смертью или через пару поколений после.
Бывают и редкие гении, которые сдвигают что-то на целые эпохи, толкают человечество вперед. Но в том-то и дело, что, куда бы мы ни продвинулись, через несколько веков после Римской империи опять будет хлев, вонь и ведро с помоями. После поездки в Шотландию Лейла замирала иногда от подобных мыслей, приходя потом в себя за рулем где-нибудь на парковке в Дубае. Из этой игры, похоже, невозможно выйти победителем, сколько новых уровней ни проходи, в какой мере ни эволюционируй как индивид или общество. Все равно будет откат, не сейчас, так через десятки или сотни лет. Обычно после этих мыслей Лейле сразу же, как из призового окошка, выпадало что-то сладкое: новые отношения или работа, приключение, повышение достатка.
Она и сейчас едва не поддалась, едва не окунулась в авантюру с Давидом и далекой Африкой. Или в поиски дороги к прежнему дому. Но нет, в этот раз она не будет никуда убегать, сделает что-то не для себя: расскажет этому миру правду про Ади, остановит его. Факты здесь для людей ничего не значили, Лейлу наверняка за глаза считали безумной, нужно было другое. Огромной силы желание сделать что-то вихрем наматывало в голове круги, смыкаясь все теснее вокруг Триеннале и выставки Ади.
Так и не придя ни к чему конкретному, она сошлась с собой на том, что действовать надо, как он, через творчество. Или как это там у Ади называется: эпатаж, пропаганда? Лейлу всегда хвалили на занятиях по рисованию, почти год она нерегулярно, но ходила в школу акварели в Лондоне. Несколько раз посещала гламурные вечера для желающих порисовать в ресторанах за бокалом вина. Творения Ади Великолепного не претендовали на великие художественные шедевры, как все тут повторяли. Вот и Лейла что-нибудь да нарисует.
Она пригласила Ханну на завтрак рядом с галереей подруги, попросила у нее ватманы, кисти и краски. Их с ходу не нашлось, но та обещала уладить все с неким местным художником, так что уже к вечеру дома у Лейлы был полный набор юного живописца. Привез его флегматичный египтянин, ему, как оказалось, подруга и звонила с утра. Лейла долго благодарила нового знакомого, пригласила на чай, просила позаниматься с ней рисованием. Египтянин оживился только при виде картин на стенах квартиры, долго рассматривал каждую, может, и согласился, только чтобы видеть их почаще. Каждое утро стал приходить ставить Лейле руку. Почти не знал английского, но все, что показывал на бумаге и чего хотел от ученицы, было понятно. Занятий она ждала с нетерпением.
Новому увлечению Лейла отдалась вся. Рисование придавало абсурду вокруг хоть какой-то смысл. Все же линии карандаша на бумаге реальнее бесплотных мечтаний о доме. Так она могла хотя бы вывести его когда-нибудь на бумаге, дом. А еще – портреты доктора Даниэля и Давида. И Кармелиты …
Обычно ближе к вечеру, разделавшись с домашним заданием, она пробовала рисовать что-то свое, пока и самой непонятное. Искать формы и смыслы, не видя их пока, только смутно предчувствуя. Время поджимало. Новый учитель ее хвалил. Если только Лейла правильно понимала его арабский.
* * *
С заданиями египтянина она справлялась легко, но поиски чего-то своего по-прежнему вводили в ступор. Лейла не питала иллюзий по поводу наличия у себя большого таланта и вряд ли тратила бы столько времени на рисование в любых других обстоятельствах. Но похоже, только она знала и могла донести что-то важное сейчас до людей этого мира. Нечто простое и понятное рвалось наружу, но передать ничего через рисунок пока не получалось.
Только бы заставить людей задуматься, хоть кого-то одного. Тогда во всем, что произошло с Лейлой, появился бы смысл. А кроме этого, разве что тот вечер с Давидом у озера был настоящим, стоящим чего-то сам по себе. Но нет, ее друг уплыл в свою Африку и с собой ее не звал. Точнее, звал, но с чего это она поедет неизвестно куда, да еще и к мужчине, когда он не приложил никаких для этого усилий. Да еще Ханна … Впрочем, надо оставить мысли о Давиде, они лишние сейчас.
С миром Лейлу связывал только размытый план сообщить что-то важное людям. После Палестины и Аравии она могла бы донести свое послание и до Европы. Кажется, там это сделать еще важнее. Только что за послание … Обсудить бы с Ханной, подруга разбирается и в искусстве, и в религиях, и в обществе как никто. Да и мыслили они более-менее в одном направлении, кто, если не Ханна, сможет направить. Но для начала все равно надо придумать конкретные образы. А с этим было туго.
Фашизм не пройдет. Гитлер капут. Антисемитизм – зло. Никто не лучше и
