дамокловым мечом. И вроде бы понимала, что эти наряды, макияж, укладка — сущие мелочи. У неё было множество других причин для расстройства и переживаний, но женской сущности, желающей быть на коне всегда и тем более перед бывшим, этого было не объяснить. Хотелось быть в его, Булата, глазах самой красивой, желанной и прекрасной и хоть ты тресни! Только суровость и беспощадность взрослой жизни заключались в том, что не всё что хочется можно было получить. Она опять же это прекрасно понимала. Только понимать одно, а принимать…
— Мариш, чего сидим? — вырвала её из мыслей уже полностью одетая подруга.
Причём одетая не в то платье, на которое Степанова с печалью смотрела, а в совершенно другое — элегантное облегающее драпированное макси, насыщенного шоколадного оттенка с открытыми плечами, подходящее ей так, что удержать челюсть на месте было просто нереально.
— Вау… — присвистнула Марина, восхищённо осматривая девушку с ног до головы. — Ты просто бомба, Варь! Красавица!
— Ага, замедленного действия, — хмыкнула та, перебирая косметику. — Нарисуешь мне стрелочки? Как ты умеешь!
— Конечно, нарисую.
— И ещё волосы хочу в пучок убрать. Поможешь?
— Конечно-конечно!
— Я сейчас пока синяки от недосыпа замажу, а ты платье себе погладь. Оно помялось немного в сумке.
Степанова на автомате ринулась было к гладильной доске и стоящему на ней утюгу, но на полпути остановилась, осознав её слова.
— Подожди… Мне?
— Ну, а кому ещё? — Варя бросила в её сторону взгляд, знакомый ещё со школы и читающийся как «не тупи, Колесникова». — Или ты предлагаешь мне сразу два платья на себя натянуть?
— Я просто…
— Без «просто», Мариш. Утюг в руки и вперёд! Нам ещё у Булата надо где-то лак для волос раздобыть… Хотя… Ну, его, этот лак, да? Без него обойдёмся. Но сути дела это всё равно не меняет. В темпе-в темпе, давай-давай, — помахала на неё руками, торопя. — Время идёт, а мы моложе не становимся, а некоторые, не буду показывать на Ярого пальцем, умнее, так что вперёд и с песн… Ой, кстати, а давай нашу включим?
Когда Варя волновалась, то заметить это могли только те, кто хорошо её знал. В обычном своём состоянии она, конечно, не сидела молча и сложа руки, но будучи в взбудораженном состоянии её энергию и словоохотливость было не унять. Могла делать тысячу дел одновременно, болтая при этом обо всём на свете. И даже спустя годы эта черта в ней изменилась, что с одной стороны было довольно мило, а с другой суетно, так как что подруга в такие моменты не могла усидеть на месте, что другим делать этого не давала, разворачивая активную деятельность в чём бы то ни было.
— … где же она? — хмурилась, сосредоточенно смотря в смартфон. — О, нашла!
Мгновение и из динамик послышались первые ноты «их» песни, которую они слушали ещё во времена школы и отрывались как в последний раз на выпускном, а потом горланили в караоке и клубах.
— Она любила кофе в обед… И по утрам её вкусный омлет… — пропела первые строки Варвара, двигаясь в ритм музыке. — Сто лет её не слушала, представляешь! Сейчас от ностальгии слёзы навернутся, — тепло улыбнувшись, подплыла к ней и принялась танцевать рядом, игриво пихая бёдрами и плечами, вызывая в ответ не менее тёплую улыбку. — О боже, мама, мама, я схожу с ума! Её улыбка, мама, кругом голова! Ну, давай-давай, ещё шире улыбайся, Колесникова, кому говорю?
— Я уже сто лет как не Колесникова, если помнишь, — не подчиниться её приказу было просто невозможно и губы сами собой растянулись в улыбку от уха до уха.
— Ничего, скоро снова ею станешь, — беззаботно отмахнулась подруга и, взяв её за руки, принялась танцевать уже вместе с ней. — Развод же не за горами, правильно? Правильно! Так что прощай Степанова и здравствуй Сабу…
— Варя!
— Ой, оговорилась! — эта негодница невинно взмахнула ресницами и тут же задорно расхохоталась.
Ни рассмеяться следом, ни начать подпевать выученным наизусть вирусным строчкам, ни устоять на месте, двигаясь в такт музыке и повторяя движения подруги, опять же было невозможно. Если бы кто-то сейчас заглянул в комнату и увидел творящееся тут безумие, то наверняка озаботились бы их ментальным состоянием, а кто-то бы сразу, не откладывая на потом, вызвал санитаров. В конце концов, им уже давно было не семнадцать, чтобы, хохоча, отрываться под хит минувших дней, они — взрослые молодые женщины, каждая со своим ворохом сложностей и проблем, одна из них даже мать, но не Марину, ни Варю ничего из этого не волновало. Обе наслаждались тем, как весело, хорошо и тепло на душе от этого маленького неожиданного безумия родом из беззаботных юношеских лет. Когда ещё не было этого самого вороха сложностей и проблем, перспектива иметь детей казалась сущим кошмаром с присказкой «не дай Бог, а то мама убьёт!», танцы под любимую песню были нормой, повторяемой изо дня в день, а дружба, та самая женская, по мнению многих несуществующая, казалась чем-то нерушимым и вечным. Когда ещё не успели узнать что такое тоска с горечью. И как жизнь разведёт их на годы, не подозревали. И о том, насколько сильно будет не хватать друг друга и таких милых, ламповых моментов на двоих, не думали. Наслаждались задним числом, в счёт проведённых врозь лет, и наперёд, в неизвестное будущее, что надоедливо маячило перед самым носом, но заглянуть в него и разглядеть что именно их ждёт, никак не получалось.
— … Меня манили её руки… До скорой встречи глазами, — тянули в голос, одновременно отчаянно хлопая глазами и давясь от этого зрелища смехом. — … О боже, мама, мама, пьяный без вина… Её улыбка, мама! Самая-самая!
Едва песня закончилась, они переглянулись, широко друг другу улыбнулись, переживая похожие эмоции, и Варя включила её заново, но на этот раз на танцы времени уже, действительно, не было времени.
— Как прекрасно! Проверили платье в бою! Удобное, не сползает, не поднимается! Не зря купила! — подруга покрутилась у зеркала на большом платяном шкафу, поправляя наряд. — А это… — кивнула на розовое, до сих пор лежащее на гладильной доске. — Не зря с собой взяла. Как чувствовала, что понадобится. Надо было прислушаться к интуиции и ещё биту с собой взять. Для Ярого.
38
Степанова, вооружившись утюгом, осторожно поинтересовалась:
— Варь, а как так вышло, что вы не поженились? Вы же самая крепкая и красивая пара на моей памяти.
— Были, — поправила её Скворцова и не заметить грусти в голосе, особенно опять
