но удовлетворенный этим чувством стесненности; каждый торопился, становился в сторонку, старался быть незаметным и ждал. Воздух, которым мы дышали, был насыщен всеприсутствием владыки. Этот своего рода культ имел своих фанатиков, вполне искренних, но даже вольнодумцы и скептики не были вполне ограждены от силы этого престижа. Можно было прекрасно отдавать себе отчет в том, что за этой грандиозной театральной постановкой, за всей этой помпезной обрядностью скрывается величайшая пустота, глубокая скука, полнейшее отсутствие серьезных интересов и умственной жизни, и все-таки нельзя было не испытывать чувство некоторого благоговения. Не имея веры в идола, ему возжигали фимиам.
Воспоминания бывшей камер-юнгферы императрицы Марии Александровны
А. И. Яковлева
Сентября 7-го [1840 г.] был торжественный въезд высоконареченной невесты в столицу. Погода была превосходная; царская фамилия выехала из Царского Села в экипажах, остановилась в загородном путевом дворце Четыре рогатки1; тут был завтрак и небольшой отдых, после которого императрица, великие княжны и принцесса переоделись в русские платья. По церемониалу все разместились в золоченые кареты, и торжественный поезд двинулся шагом к столице.
Когда подъехали к Зимнему дворцу, то кареты не остановились у наружного подъезда, как обыкновенно, но въехали в большие ворота, которые против Александровской колонны, и, проехав весь двор, остановились у парадного крыльца, где их встретили государь, цесаревич и все придворные чины. Царская фамилия в сопровождении всего двора двинулась в церковь, где и был отслужен молебен.
Принцессе отведены были комнаты в нижнем этаже, окнами на Неву, наряду с комнатами великих княжон Ольги и Александры Николаевен. После приема принцесса вернулась в свои покои, где мне пришлось снимать с ее головы и шеи драгоценнейшие бриллиантовые уборы, какие я видела в первый раз в жизни. На принцессе был голубого цвета шлейф, весь вышитый серебром, и белый шелковый сарафан, перед которого тоже был вышит серебром, а вместо пуговиц нашиты были бриллианты с рубинами; повязка темно-малинового бархата, обшитая бриллиантами; с головы спадала серебром вышитая вуаль. Пока принцесса переодевалась, ей представлялась новая камер-фрау2, баронесса Каролина Карловна Рааль, урожденная Бронзарт, бывшая начальница в институте глухонемых.
Сентября 9-го был парадный спектакль, а вскоре затем царская фамилия опять вернулась в Царское Село, где и провела всю осень в больших развлечениях. Непременно каждое воскресенье бывал парадный обед у императрицы; туалеты были почти бальные: нарядные платья с открытыми лифами, короткими рукавами, белые башмаки, цветы и бриллианты. Французские спектакли давались на маленьком Царскосельском театре, который находился в саду Александрийского дворца. Великая княгиня Елена Павловна, отличавшаяся большим вкусом, устраивала изящные праздники в честь невесты и жениха. Иногда ездили в Петербург слушать оперу или посмотреть новый балет. <..>
8 ноября царская фамилия вернулась в Петербург. В тот же день великая княгиня Елена Павловна давала большой бал по случаю именин великого князя Михаила Павловича. Затем следовало бесконечное множество празднеств, балов, спектаклей.
К сожалению, принцесса не всегда могла участвовать во всех этих празднествах и удовольствиях. Вероятно, от непривычки к суровому климату у нее на одной щеке под глазом образовалось красное пятно величиной с голубиное яйцо. Хотя оно не слишком беспокоило ее, но доктора не советовали ей выезжать на мороз; когда лицо разгоралось, пятно становилось еще краснее и чувствительно жгло. Пятно с трудом поддавалось лечению. Если же принцессе иногда для общего здоровья и предписывалось выезжать при легком морозе, то она покрывалась несколькими вуалями. Вообще она каталась мало, и то всегда в закрытом экипаже; большею частью она прогуливалась или в залах Зимнего дворца, или в Зимнем саду. Однажды случилось, что когда она поехала в карете кататься с своею гувернанткою, на возвратном пути, по Литейной улице, что-то сломалось в карете, и ей пришлось идти пешком до Зимнего дворца.
Раз утром вошел в дежурную комнату мужчина очень высокого роста, довольно полный, с маленькой головой, с гладко причесанными волосами, со звездою на груди. Появление его меня несколько озадачило, так как с этой стороны никто не имел права войти, кроме царской фамилии и доктора, а о всех остальных должен был докладывать камердинер. Я только что хотела ему это заметить и предложить обратиться к камердинеру, как он весьма вежливо поклонился и сказал:
– Могу ли я вас попросить доложить принцессе, что Жуковский, ее учитель, желал бы представиться ей.
Конечно, я была рада исполнить его желание и сама доложила о нем принцессе и проводила его к ней. Я очень была довольна, что мне удалось увидеть нашего знаменитого писателя. <..>
К весне пятно, которое причиняло окружающим принцессу столько опасения и беспокойства, стало видимо бледнеть и даже исчезать на более продолжительное время. За несколько времени до свадьбы надо было перебираться в новое помещение, и нам стали выдавать часть белья и вещей из приданого от гессенского двора (приданое делал не отец3, а дядя, кажется, принц Карл), также и из приданого от русского двора; все остальное отдавали камер-фрау на хранение. Вещи, выданные нам, мы стали размещать по шкафам в новом помещении; вследствие этого дежурная исполняла свою обязанность при невесте, а свободная должна была принимать вещи, записывать и убирать.
Квартира, предназначенная молодым в Зимнем дворце, выходила окнами частью на Адмиралтейство, частью на площадь Александровской колонны. Комнаты цесаревича были против Адмиралтейства, начиная от балкона с зеленою палаткою, с которого царская фамилия смотрела обыкновенно разводы.
Первая комната была большая приемная. Вторая – кабинет; за колоннами в алькове – спальня, потом комната, где цесаревич принимал по утрам ординарцев. Здесь, после того как я оставила службу, часто я ожидала приема у государя. Обыкновенно перед самым выходом государя из уборной рейткнехт4 широко распахивал дверь, через минуту являлся государь, предшествуемый двумя его любимыми собаками: одна светло-желтая, другая черная. Государь останавливался, к нему подходил дворцовый полицеймейстер, а потом ординарец. Тут, увидев меня, он обыкновенно говорил:
– Bonjour! comment да va? vous voulez me parler? entrons (Здравствуйте! как поживаете? вы хотите со мною говорить? войдемте), – и вводил меня в библиотеку, она же и второй кабинет.
Эта комната была огромная, заставленная по стенам высокими шкафами красного дерева с надписями на каждом, какого отдела находятся в нем книги, и столами, заваленными книгами, бумагами, планами. На одном из окон стоял черный бюст папы Григория XVI.
Дальше начиналась половина цесаревны.
Первая комната была уборная, в два окна: стены покрыты драпировкой из розового дама[20], разукрашены снурками и кистями; портьеры, занавесы и вся мебель покрыта той же матернею; чехол на туалетном столе и покрывало на зеркале
