на конце каждой полосы вышивалось имя вышивавшей. Мы в дежурный день, в свободное время, вышивали по рисунку половину стежка, так что великой княгине приходилось только застилать полувышитые стежки. <..>
Раз великая княгиня вернулась из церкви раньше окончания обедни – с нею сделалось дурно. Великая княгиня Мария Николаевна, проводив ее в ее комнаты, обратилась к нам с радостным поздравлением.
– Поздравляю, поздравляю… перешивайте платья.
С этого времени великая княгиня стала чаще оставаться дома. Принц Александр и фрейлина Граней проводили с нею время. Великая княгиня очень любила фрейлину Граней, часто упрашивала ее остаться навсегда в России, но та не решалась покинуть свою родину Швейцарию; она, впрочем, часто приезжала и долго гостила. Фрейлина Граней по старой привычке называла великую княгиню – «Princesse», а великая княгиня звала ее «Marianne». Во время ее гощения она находилась при великой княгине безотлучно.
Когда в последний раз фрейлина Граней уезжала из России, в первый раз при прощанье с нею великая княгиня плакала, смотрела из окна, как уезжающая усаживалась в экипаж, и спешно провожала ее от одного окна к другому, пока та не исчезла из виду, точно она предчувствовала, что им больше не увидаться.
С первыми лучами весеннего солнца великая княгиня спешила покинуть душную столицу, чтобы снова зажить на просторе, на чистом воздухе, который был еще очень свеж, но великая княгиня очень любила гулять по нескольку часов в день. Нежная кожа ее на руках и лице покрывалась какою-то перхотью и грубела, на руках даже лопалась; доктора советовали ей вместо воды (царскосельской) для умывания рук употреблять отвар овсяных круп, а для лица миндальные отруби.
Весною, когда наставала жара, великая княгиня загорала не столько от солнца, сколько от воздуха. По возвращении с прогулки ей тотчас подавали свежий огурец, она его разрезала во всю длину пополам и внутренней стороной обтирала себе лицо; это очень освежало ее.
Чтобы не оставались на ночь комары в спальне, так как великая княгиня не ложилась в постель, если слышала писк комара, употребляли следующее средство: откроют все окна, потушат все огни, лакей внесет умывальную чашку, наполненную водою, и зажигает ветку можжевельника, держа ее над чашкой, чтобы искры не падали на ковер. Комната наполняется можжевеловым дымом, и комары вместе с ним стремятся в открытые окна. Когда воздух более или менее очистится, тогда закрывают окна и вносят снова огонь.
В то время императрица была за границей, а великие князья Николай и Михаил Николаевичи оставались в Царском Селе; они почти ежедневно, во время утренней прогулки, заходили к великой княгине. Иногда они заставали ее еще в уборной. Они шутили, шалили, болтали, смешили великую княгиню и нас. Однажды они стали представлять, как будут себе выбирать невест (им было тогда 10–11 лет). Зеленые ширмы у кровати изображали целый ряд иностранных принцесс, а они, проходя мимо, обозревали их и, указывая на каждую рукой, приговаривали: «Laide, laide, passable, passable, laide!» («Безобразная, безобразная, посредственная, посредственная, безобразная!»)
Великая княгиня смеялась и дразнила их, что таким образом они рискуют остаться холостяками. Великий князь Николай Николаевич, между прочим, рассказал, что когда у великого князя Михаила Николаевича выпал первый зуб, то бонна его, англичанка мистрисс Юз, заказала себе золотой браслет, в середину велела вставить его зуб под стекло, а кругом обставить бриллиантами. Великий князь Михаил Николаевич немного сконфузился при этом рассказе. <..>
Из Царского Села императорская фамилия переехала в Петергоф; в это лето великая княгиня должна была отказаться от парадных выходов, обедов и балов, чему, впрочем, она была очень рада, потому что предпочитала более спокойную жизнь. <..>
В начале августа все перебрались из Петергофа в Царское Село. Наконец настал день родин. Государь Николай Павлович с утра был у великой княгини, позднее приехала императрица. Когда акушер мог с достоверностью определить близость родов, государь ушел в Екатерининскую спальню, где на столе был приготовлен образ и теплящаяся лампадка; тут Николай Павлович на коленях усердно молился о благополучном разрешении. Когда он случайно зашел в дежурную комнату, где мы все, дежурные и свободные, находились, то посмотрел на нас и сказал камер-фрау, чтобы нас освободили на несколько дней от службы, так как таким молоденьким девочкам тут делать нечего.
1842 года, 18 августа, родилась великая княжна Александра Александровна.
Когда на другой день нас допустили поздравить великую княгиню, новорожденная лежала в корзинке, обтянутой зеленой тафтой, в изголовье и в ногах были откидывающиеся кибиточки; корзинка стояла на постели возле великой княгини. Хотя каждая из нас в свое дежурство приходила в дежурную комнату, но прислуживать лично великой княгине нас не допускали до девятого дня.
На девятый день великая княгиня встала; к этому дню великий князь подарил ей утренний капот, серый кашемировый, на голубой шелковой подкладке, и чепчик с голубыми лентами. Когда она совершенно оделась, пришел великий князь, обнял, поцеловал ее и под руку повел в ее кабинет, где она принимала великих княгинь и великих князей, приезжавших с поздравлением; тут она оставалась до 8 часов, после чего ее снова уложили в постель.
С этого дня ребенка переместили в приготовленные для него комнаты. Великая княгиня выразила желание самой кормить, но государь воспротивился этому.
Августа 30-го в Царскосельской церкви совершились крестины. В назначенный час статс-дама графиня Салтыкова пришла принять ребенка. Она была в русском платье, в кокошнике с нашитыми на нем бриллиантами и перекрытом фатой; на руках у нее была парчовая подушка, на которую положили новорожденную, перекрыли парчовым же покрывалом, прикрепленным на плечах и груди графини. Подушку и покрывало поддерживали двое знатных придворных.
В церкви за ширмами находились: англичанка-бонна, кормилица и акушерка; последняя в дорогом белом шелковом платье и блондовом чепце; бриллиантовый фермуар и серьги дополняли ее туалет, но не уменьшали безобразия ее наружности.
Из церкви статс-дама графиня Салтыкова принесла ребенка и вручила его великой княгине. <..>
Государь
Дневник
А. Ф. Тютчева
1855 год
19 февраля
17 февраля я, по своему обыкновению, к 9 часам утра спустилась к цесаревне, чтобы присутствовать на сеансе пассивной гимнастики, которой она ежедневно занималась с Derond. Я ее застала очень озабоченной – император неделю как болен гриппом, не представлявшим вначале никаких серьезных симптомов; но, чувствуя себя уже нездоровым, он, вопреки совету доктора Мандта, настоял на том, чтобы поехать в манеж произвести смотр полку, отъезжавшему на войну, и проститься с ним. <..>
Он отправился в манеж и, вернувшись оттуда, слег. До сих пор болезнь государя держали в тайне. До 17-го
