Читаем без скачивания Белларион - Сабатини Рафаэль

— Этот титул, синьор герцог, может принадлежать только синьору Фачино, — вежливо ответил Белларион.

— Воистину, мессер, скромность украшает героя! — воскликнул делла Торре.

— Еще в большей степени это должно относиться к синьору Фачино, который из присущего ему благородства преувеличил значение моего скромного успеха.

Но его все же заставили выслушать изрядную толику лести, и прошло немало времени, прежде чем ему удалось улизнуть от этих придворных сикофантов note 81 герцога, всегда готовых подлизаться к человеку, которому благоволит их повелитель, и отправиться, как он собирался сделать с самого начала, в апартаменты Фачино.

Он нашел там графиню, в одиночестве сидевшую на лоджии. При его появлении она вскочила со своего кресла и легко, словно паря над полом, поспешила ему навстречу.

— Белларион! — воскликнула она, протягивая к нему руки, и тот, увидев, как зарумянились ее щеки и радостно заблестели глаза, почувствовал себя крайне неуютно.

— К вашим услугам, синьора! — чопорно поклонился он.

— Белларион! — вновь воскликнула она, на этот раз с легким оттенком упрека в голосе, и положила свои руки ему на плечи. — Как я оплакивала тебя! Я думала, что мое сердце разорвется от горя и я не переживу тебя. Почему же у тебя не нашлось иных слов, кроме «к вашим услугам», чтобы поприветствовать меня? Из какого теста ты сделан, Белларион?

— А вы, синьора? Из какого теста сделаны вы сами? — с неожиданным гневом выпалил он и грубо стряхнул с себя ее руки. — О Боже! Осталась ли верность в этом мире? Только что герцог потчевал меня похвалой, которая в его устах звучала как предательство, как подлость по отношению к синьору Фачино. А что я вижу здесь? — все ту же измену, но которая бесконечно больнее ранит мое сердце.

Она отпрянула от него, словно ее ударили, и отвернулась. Но в следующую секунду они вновь стояли лицом к лицу, и ее длинные узкие глаза превратились совсем в щелочки, что, надо сказать, ничуть не украшало ее.

— Что ты имеешь в виду? Когда ты успел научиться солдафонству? — холодно проговорила она и неприятно рассмеялась, будто сделала неожиданное для себя открытие. — О, я вижу, вижу! Ты думал, что я… О, глупец! Надутый, тщеславный глупец! Что скажет Фачино, если узнает, как ты оскорбил меня своими гнусными измышлениями? Не зная, что ответить, он лишь ошеломленно глядел на нее.

— Вы говорили, синьора, — горячо начал было он, пытаясь вспомнить слова, которыми она столько раз донимала его, но вдруг осекся и резко сменил тон. — Вы правы, синьора. Конечно, я — дурак. Вы позволите мне откланяться?

Он сделал движение, собираясь уйти, но она не рассчитывала отпускать его, не сказав самого главного.

— Что же такого я тебе говорила? Чем я вызвала столь дикие предположения? Призналась, что оплакивала тебя? Верно. Но я оплакивала тебя как мать, а ты… Ты решил… — она повернулась и устремилась назад, к лоджии. — Оставьте меня, мессер. Подождите синьора в другом месте.

Не проронив ни слова, он ушел, но, как вскоре выяснилось, вовсе не для того, чтобы разыскать Фачино, поскольку сегодняшний день обещал быть для него на редкость насыщенным событиями.

Едва переступив порог апартаментов Фачино, Белларион столкнулся с Габриэлло Марией, который, как оказалось, повсюду разыскивал его, чтобы проводить в Новый Бролетто, где собирались представители коммуны Милана, готовые выразить Беллариону свою благодарность.

— Не надо мне благодарностей, которые я не заслужил, — угрюмо ответил он на приглашение Габриэлло.

— Однако вам придется принять их: отказываться было бы крайне неприлично и оскорбительно для народа.

И безродный, безымянный Белларион покорно поплелся за синьором Габриэлло Марией Висконти принимать уверения в любви и выражения в признательности от великого и славного города Милана. В огромном зале собраний дворца Раджоне он терпеливо выслушал восхваление своих выдающихся достоинств и описание замечательных подвигов, совершенных им, и с достойной подражания скромностью принял награду в десять тысяч золотых флоринов, назначенную ему советом коммуны. Другими словами, коммуна поровну разделила между ним и Фачино сумму, обещанную последнему за избавление города от угрозы нашествия армии Буонтерцо.

После этого Габриэлло, подчиняясь решению совета, сопроводил Беллариона обратно в Старый Бролетто, где во дворе Арренго должна была состояться церемония его посвяшения в рыцари. Беллариона облачили в доспехи, подаренные ему Бусико, и Фачино, ходатайствуя за него перед Джанмарией, облаченным в красно-белую мантию, и всем миланским дворянством, объявил своего оруженосца, верой и правдой послужившего ему, достойным рыцарской акколады note 82. И когда Белларион поднялся с колен, сама графиня Бьяндратская, исполняя волю своего мужа, прикрепила золотые шпоры к сапогам новоиспеченного рыцаря.

Затем ему предложили выбрать герб, и он объявил, что остановится на одном из вариантов герба Фачино: серебряная голова собаки на лазурном поле.

В заключение герольд объявил, что завтра в замке Порто-Джовия состоится рыцарский турнир, где мессер Белларион получит возможность доказать всем, что заслуживает почестей, которых сегодня удостоился.

Однако подобная перспектива меньше всего воодушевила его, получившего лишь элементарные навыки владения оружием во время своего ученичества в Аббиатеграссо. Особенно его настроение упало после того, как Карманьола вразвалочку подошел к нему и, наигранно-дружелюбно улыбаясь, предложил скрестить копья в поединке с новоявленным рыцарем.

— Вы делаете мне честь, мессер Карманьола, — улыбаясь, столь же фальшиво ответил Белларион.

Он заметил, как сверкнули глаза Карманьолы, и, когда церемония закончилась, поспешил разыскать Штоффеля, дружеские отношения с которым у него особенно укрепились после битвы у Траво.

— Скажите мне, Вернер, вы когда-нибудь видели Карманьолу на турнирной арене?

— Всего однажды, год назад, в замке Порто-Джовия.

— Ха! Держу пари, он выглядел как здоровенный неуклюжий бык.

— Верно, но он и нападал как бык и победил всех, с кем ему довелось в тот день встретиться. Помнится, он сломал бедро синьору Дженестре.

— Н-да! — задумчиво покачал головой Белларион. — Завтра он хочет сломать мою шею. Я прочитал это в его взгляде.

— Он хвастун, — сказал Штоффель, — и однажды поплатится за это.

— Что, к сожалению, произойдет не завтра.

— Значит, вы встречаетесь с ним? — озабоченно спросил Штоффель.

— Так, по крайней мере, считает он. Но ни в коей мере не я. У меня есть предчувствие, что завтра меня свалит приступ лихорадки, — результат тяжелых испытаний, перенесенных мною на обратном пути из Траво.

— Вы боитесь? — строго посмотрел на него Щтоффель.

— Конечно.

— И вы готовы признаться в своих страхах?

— Для этого требуется мужество, и бояться вовсе не означает быть трусом; жизнь полна парадоксов, Вернер.

— После Траво я не сомневаюсь в вашем мужестве, — рассмеялся Штоффель.

— Там у меня оставался шанс на выигрыш, которого, увы, нет здесь, и если бы я принял вызов Карманьолы, меня следовало бы назвать не храбрецом, а дураком. Я не люблю ломать кости, но еще меньше мне нравится ронять свою репутацию. Мне хочется сохранить то, что я приобрел сегодня, а разве я сумею сделать это, если меня сбросят с лошади на глазах у всех?

— Вам не откажешь в расчетливости, мессер!

— В этом разница между мной и Карманьолой, который является всего лишь превосходным солдатом. Каждому — свое, Вернер, и скольких бы рыцарских званий меня ни удостоили, я не намерен появляться на арене. Именно по этой причине завтра я останусь в постели.

Однако этим же вечером ему чуть было не пришлось отказаться от столь благоразумного решения.

После приема в зале Галеаццо герцог давал банкет; Беллариону было велено появиться там, и глаза всех придворных обратились на него, когда он подошел к герцогу, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. Действительно, его высокая фигура выглядела весьма впечатляюще в великолепной, до пола, мантии из голубого бархата, украшенной по краям горностаевым мехом и перехваченной в талии поясом из кованого золота. Белларион потратил немало усилий, чтобы выдержать весь свой наряд в бело-голубых тонах, характерных для его геральдического знака: на нем была серебристо-белая туника, видневшаяся из-под распахнутой на груди мантии, чулки с белыми и голубыми вертикальными полосами, и даже сетка из тонких серебряных нитей, охватывающая его густые черные волосы, была усеяна сапфирами.