ладана, и я иду по следу, как чертова ищейка.
Я открываю первую дверь, распахиваю ее и вижу женщину, сидящую на краю кровате-носилке и смотрящую на меня с ужасом в глазах, покрытую синяками. На ней платье из лохмотьев, очень похожее на платье Эрли, и я начинаю понимать, что это за тенденция.
У Отца Гримсби есть любимчики.
Я подношу палец к губам, жестом прося ее замолчать, а затем поднимаю руки по обе стороны от себя, показывая, что я безоружен. Эти жертвы — не те, кому следует меня бояться.
— Ты в безопасности. Ты в безопасности. Мне нужна твоя помощь. Кивни, если понимаешь, — шепчу я. Женщина слегка распрямляет плечи, кивая в ответ, а ее взгляд скользит по моему окровавленному телу. — Ты знаешь, где они? — спрашиваю я, и потрясенное выражение ее лица за считанные секунды меняется с панического на обнадеживающее.
Ее налитые кровью глаза скользят влево от меня, затем она слегка кивает головой, молча подтверждая, что она точно знает, кого я имею в виду, говоря "они".
Я не заметил никакой другой лестницы, а это значит, что это, должно быть, верхний этаж. Эрли должна быть в одной из этих комнат. Я чувствую тошноту, когда страх скручивается у меня в животе.
— Мне нужна твоя помощь. У них моя девочка, и я думаю, они собираются ее убить. Я не могу спасти всех в одиночку. Ты можешь мне помочь? — ее глаза расширяются от удивления, и она кивает. — Хорошо. Мне нужно, чтобы ты вывела всех отсюда. Скажи им, чтобы они не ждали тебя и шли прямо к причалу снаружи. Скажи им, чтобы они не издавали ни звука. От этого зависят их жизни, ты понимаешь? — спрашиваю я, и она встает, так же страстно желая оставить этот ужасный ад позади.
— Там дети, маленькие дети, и их нужно будет нести. Мы не можем рисковать тем, что они отстанут. Кивни, если понимаешь, — кивает она, слезы наполняют ее усталые, измученные глаза, и я протягиваю ей ключи.
Ее движения заставляют меня замереть, когда она поднимает указательный палец и прижимает его к губам. Она заходит мне за спину, слегка оборачивается и жестом приглашает следовать за ней. У меня нет времени валять дурака, и я уверен, что она знает это место лучше, чем я, так что у меня нет выбора. Мне всегда было трудно отказаться от контроля. И, учитывая серьезность ситуации, я не могу позволить себе быть обманутым, как в прошлый раз. С другой стороны, мне чертовски не везет, когда дело касается любых моих планов, так что передача контроля, вероятно, к лучшему.
Мы выходим из комнаты, женщина идет впереди, на цыпочках пробираясь к противоположному концу темного коридора. Она смотрит вверх, указывая на две булавы в средневековом стиле, висящие крест-накрест на камне для украшения. Я тянусь к ним, стараясь не издать ни звука, чтобы никто не узнал, что она вышла из своей комнаты.
Я не хочу, чтобы пролилась еще одна невинная кровь.
Булавы сделаны из железа, с шипами, острыми как ножи, на закругленном конце. При правильном взмахе булавы могут размозжить их лица, и я намерен сделать именно это. Уголок моего рта искривляется в ухмылке. Не знаю, почему я не додумался использовать их раньше.
Я смотрю вниз на женщину, между нами не было произнесено ни слова, и я думаю, что это потому, что мы не так близки. Женщина поворачивается лицом к двери справа от нас, затем снова смотрит на меня.
Там моя девочка.
Подойдя, она вставляет ключ в замочную скважину и, прежде чем повернуть его, бросает на меня еще один взгляд, спрашивающий, готов ли я.
Всеми фибрами своего гребаного существа.
Я расправляю плечи, и ярость, кипящая в моей душе, превращается в хроническую жажду их крови, а адреналин и острая необходимость спасти мою девочку заставляют меня переступить порог. Женщина уже давно исчезла, когда я увидел открывшееся передо мной зрелище. Мое испорченное сердце останавливается, подлетая прямо к горлу, и все происходит в замедленной съемке.
Семь темных фигур окружают алтарь, нависая над чем-то. Их освещенные свечами тени мерцают на гобеленах и камне, и все, что я чувствую, — это запах крови.
Кровь моей Сирены.
Я замечаю длинные рыжие волосы, свисающие над чем-то вроде стола, и это все, что мне нужно для подтверждения. Без колебаний я делаю шаг вперед, ставя одну босую ногу перед другой, и, как одержимый, поднимаю оружие и начинаю размахиваться.
Моя булава попадает в заднюю часть черепа, успешно размозжив его, когда я вскидываю оружие, и высокая фигура падает навзничь, с глухим стуком ударяясь об пол. Мозговое вещество и брызги крови покрывают не только меня, но и все вокруг.
Члены культа, все в церковных костюмах под черными накидками Феррайоло, бездушные монстры наклоняют головы, чтобы посмотреть на меня, кровь покрывает их губы и стекает по подбородкам. Я мельком замечаю одного из мужчин, который стоит, крепко сжимая в руке золотую чашу, и слишком медленно соображает, что с ним сейчас произойдет.
Со всеми ними.
Они пьют ее кровь.
У меня вырывается громкий выдох.
— Вы все, блять, покойники! — кричу я, мое горло хрипит от переполняющих меня эмоций, когда я бросаюсь на ближайшего придурка, изображающего из себя Божьего человека, и мои глаза впиваются в его лицо.
Куски измельченной плоти и раздробленных костей беспорядочно разлетаются по комнате, и когда я опускаю оружие, я взмахиваю другим, крепко зажатым в руке. Как будто они наконец присоединились к этой вечеринке и вышли из транса, в котором находились, потому что по комнате разносятся громкие мужские крики.
— Нет, пожалуйста. Пожалуйста! — это все, что я слышу от мужчины, лежащего на спине, съежившегося в углу, как гребаный слабый кусок дерьма, которым он и является, прежде чем я поднимаю обе руки и замахиваюсь, ударяя его по голове, когда оба оружия попадают ему в лицо с обеих сторон.
Мои глаза покраснели, и я вытираю их внутренней стороной правой руки, пока пение и молитвы о спасении вытесняют все признаки страха, каждый, похоже, принимает свою гребаную судьбу.
Они даже не собираются сопротивляться?
— Где, черт возьми, сейчас ваш Бог? Ты думаешь, он спасет тебя? Ты, больной, извращенный ублюдок! — говорю я, когда одно за другим мое оружие сталкивается с их плотью.
И я не останавливаюсь, пока их размозженные головы не оказываются сложенными на религиозном гобелене.
Кровь стекает с моего лица и заливает глаза, я смотрю на свою девочку.
— Детка, — я чуть ли
