мной.
Почему я не могу спокойно это принять?
Почему каждый раз, когда он смотрит на меня так, я чувствую себя неправильной? Сломанной? Недостаточной?
Неужели я какая-то...
— Эстер, — говорит Коул, и в его голосе звучит что-то, что заставляет меня сосредоточиться. Боль? Отчаяние? — Я всегда хочу помогать тебе. Всегда. Я бы всех выгнал. Пошёл бы за тобой. Сделал бы всё, что нужно. Ты же знаешь это?
Я киваю. Делаю ещё глоток, просто, чтобы спрятать глаза и обдумать ответ. Но ничего лучше всё равно в голову не приходит.
— Знаю, — шепчу.
И это правда. Я знаю.
Но знание не делает это легче.
Коул любит меня. Он хочет быть рядом. Хочет помогать. Хочет спасать.
А я... я просто хочу перестать тонуть.
Но не знаю, как сказать ему, что иногда его любовь ощущается как ещё один груз. Ещё одна вещь, которую я должна нести. Ещё одно ожидание, которому я должна соответствовать.
Но сегодня, всего несколько часов назад, с Эшем я не чувствовала этого груза.
Я просто была собой.
И теперь, сидя здесь, с Коулом, держа в руках обжигающую кружку, глядя в его красивые, полные любви глаза.
Я понимаю с ужасающей ясностью: что не знаю, что мне теперь делать.
Глава 37
Вы злюки) Трудно что ли написать, как вам нравится или не нравится? Я вас всех запомнила)
Эстер
Машина пахнет кожей и папиным одеколоном — запахом, который всегда означал дом. Ещё в детстве, когда я тогда обнаружила, что у меня есть отец, его запах был успокоением. Так уж вышло, что я стала папиной дочкой. Хотя мама у меня классная, но папа был моим супергероев. Да и сейчас почти ничего не изменилось.
Я сижу, уткнувшись взглядом в окно, где деревья проносятся мимо чёрными призраками. Радио молчит, и музыку с телефона папа не включает. Сакс Голден сидит молча, уставившись в лобовое стекло, время от времени проводя пальцем между бровей. Этот его жест…
Хоть он и ведёт машину молча, но я чувствую эти его короткие взгляды, брошенные в мою сторону. Он обеспокоен.
— Эстер, — голос звучит мягче, чем я ожидала. — Ты в порядке?
Я киваю, не отрывая взгляда от стекла. Всегда слишком мил со мной…
— Да.
— Правда?
Поворачиваюсь к нему. Приборная панель подсвечивает его профиль: резкие черты, напряжённую челюсть, морщинки у глаз. Сакс невероятно красив, моя мама Лилиан невероятно красива. И, я вроде как выиграла эту генетическую лотерею, как и мои братья — копии отца. Кроме Зейдена, со временем его волосы стали темнее, образуя что-то среднее между мамой и папой.
— Правда, папочка.
Он вздыхает, пальцы крепче сжимают руль.
— Просто... будь осторожна, хорошо? Я не знаю, что заставило тебя уйти ночью одной в лес, но, если тебе что-то не нравится, ты не обязана это терпеть.
Вина царапает изнутри, но я проглатываю её. Он волновался. Как и Коул. Как и, наверное, мама…
— Я знаю. Прости.
Папа молчит ещё несколько мгновений, потом кивает.
— Завтра поговорим, хорошо? Мама не знает, не стал её будить.
— Хорошо.
Остаток пути проходит с приятной музыкой, которую папа всё же включает. Видимо расслабившись, он немного отпустил ситуацию.
Хоть кто-то.
--
Дома я иду прямо в комнату. Закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, закрываю глаза.
Тишина. Наконец-то.
Стягиваю туфли, расстёгиваю молнию на платье. Оно падает к ногам шелестящей волной. Натягиваю старую футболку, которая у меня со времён мамонтов. Кажется, это какая-то из старых футболок отца… или Люка. Не разобрать, но мне всё равно. Просто нравится и всё. Ложусь на кровать, натягиваю одеяло до подбородка.
Закрываю глаза.
И вижу.
Эша.
Его маску — чёрную, загадочную, скрывающую лицо. Но в темноте своей комнаты я позволяю себе представить. Что, если бы он снял её?
Рисую в воображении черты резкие и точечные. Высокие скулы. Сильную челюсть. Губы эти полные, насмешливые, изогнутые в той ленивой улыбке, которую я слышала в его голосе.
И глаза.
Тёмные, глубокие, пронзительно карие.
Представляю, как они смотрят на меня вновь, как лучики расходятся от них по лицу, когда я его смешу.
Его голос — низкий, вымученный, словно ненастоящий: "Танцуй со мной, Эс."
Танец.
Его руки на моей талии. Его дыхание у моего уха. Тепло его тела, просачивающееся сквозь тонкую ткань платья, заставляющее кожу гореть.
Мурашки.
Они бегут по рукам прямо сейчас, здесь, в темноте. Обхватываю себя ладонями, но это не помогает. Мурашки всё равно поднимаются по предплечьям, по плечам, по шее, заползая в такие места, о которых я и не знала… Не в смысле не знала, а не знала, что туда они могут вообще попасть.
Я провожу пальцами по своим рукам. Там, где были его руки. Кожа всё ещё помнит. Всё ещё чувствует.
Чёрт.
Переворачиваюсь на бок, зарываюсь лицом в подушку.
Хватит. Хватит думать о нём.
Но я не могу. Потому что Эш — это единственное, что сегодня было настоящим. Единственное, что заставило меня почувствовать что-то, кроме пустоты.
Ужасно, просто… ужасно.
--
Засыпаю урывками — проваливаюсь в сон, потом резко просыпаюсь, сердце колотится, дыхание сбивается. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу маску. Слышу его голос.
Наконец, когда за окном начинает сереть рассвет, я проваливаюсь в глубокий, тяжёлый сон.
-
Просыпаюсь от движения. Не звука. Именно от движения. Лёгкого смещения воздуха, едва уловимого шороха.
Глаза распахиваются. Сердце подскакивает к горлу.
Комната залита тусклым светом раннего утра. Всё на своих местах — стол, стул, шкаф.
И...
Люк.
Стоит у окна, опирается плечом о раму, руки скрещены на груди. Смотрит на меня. Просто смотрит.
Три года.
Три года я не видела его так близко. Три года после того поцелуя — внезапного, жгучего и … разрушительного. После слов, которые он так и не сказал. После того, как он просто уехал.
И вот он здесь. В моей комнате. Как будто имеет право.
Я сажусь, натягиваю одеяло выше, прикрывая себя.
Удивительно, но я не чувствую страха сейчас, нет предвкушения, нет надежды. Когда я вижу Люка, мне до сих пор мерещится, что в любой момент он свалит. И так оно и будет.
— Что ты здесь делаешь? — голос хриплый от сна, но твёрдый.
Люк не отвечает сразу. Просто смотрит. Его глаза зелёные, непроницаемые. Скользят по моему лицу, задерживаются на губах, потом возвращаются к глазам.
— Соскучился, — говорит он наконец. Голос низкий, спокойный. Слишком спокойный.
— Соскучился, — повторяю я, и в моём голосе звучит недоверие. — Три
