бью кулаком. Скала мягче и подвижнее, чем гонщик.
— Марта… — ловлю полный расслабленности взгляд.
Блекло-серые глаза похожи на перину. В ней тоже можно утонуть, но я не захлебнусь. Ни в коем случае.
— Ты делаешь все не так, — севшим голосом отвечаю. Руки не находят места, и это чертовски смущает.
— Останешься? У меня? — еле слышно спрашивает.
Глава 33. Марта
— Вино, сыр, пирожные, фрукты… — Алекс разбирает пакет, и на его лице мелькает улыбка.
Небо за окном начало сереть, и через пару мгновений по стеклу врезали крупные капли дождя. Многозначительно вздыхаю, потому что в такую погоду предпочитаю находиться дома. На своей территории. И в трусах.
Алекс надел пижамные штаны на голое тело, а я укуталась во флисовый черный плед с эмблемой команды «Серебряные стрелы». Слежу за каждым движением гонщика, усевшись на высокий барный стул. Они у него еще с тех пор, как я была в его квартире два года назад.
— Мы можем поговорить? — заставляю себя посмотреть на Алекса.
— Можем, — голос мрачный.
Умоляю сердце чуть замедлиться. Это мешает думать и формулировать мысли.
Мой взгляд соскальзывает на подтянутый живот Алекса и уходящую к паху тонкую темную полоску.
— Ты же не думаешь, что происходящее между нами что-то значит? — под колени заливается горячая жидкость, когда я перекидываю ноги с одной на другую.
Прозвучало безразлично, если не пофигически. От себя в эту минуту мутит. Но от Алекса жду подтверждения моим словам: «между нами ничего нет». Мы оба взрослые люди, и заниматься сексом в нашем возрасте — это нормально. Общество у нас современное, и я лично пошлю того, кто попытается внушить мне мысль о грехе и прочее.
— Для тебя это ничего не значит? — Алекс суетливо моет виноград, режет сыр и наливает вино в один бокал.
Смущаюсь. Мои ресницы подрагивают, и становится очень сложно фокусировать взгляд на чем-то одном. Я словно бегу по коридорам в поиске запасного выхода и от страха теряюсь.
— Мне хорошо с тобой, — краснею жестко. Думать, как современная взрослая женщина, проще, чем говорить, — но я не хочу, чтобы кто-то считал, и мы в том числе, что это что-то большее, чем…
— Чем трах?
— До этого ты клялся мне в дружбе, — подтягиваю плед выше, чувствуя, что по плечам щекочет прохладный воздух, — и перескочил с дружбы на секс довольно резко и неправильно.
На стол передо мной опускается тарелка с ажурно нарезанными фруктами, сырная тарелка и запотевший бокал вина. Алекс достал его из морозильной камеры, потому что вино, увы, было теплым для подачи.
Такой подход к элементарным, в чем-то бытовым вещам несказанно бесит. Он вновь в моих глазах почти идеальный и снова будто недостижимый.
— Звучит как упрек. Марта, — Алекс садится напротив и забрасывает в рот одну виноградинку. — Но немного запоздалый.
Кручу бокал за тонкую ножку и слежу за мелкими, прозрачными капельками, что опутали стекло со всех сторон.
— Чем плохо наше сближение, а? — удивляется.
— Всем, — мой голос звучит издалека.
Я вновь чувствую ревность. Мои мысли крутятся вокруг Эдера день и ночь. Я скучаю по нему, черт возьми. Покупая всю эту принесенную еду, я с замиранием сердца и воспаленной душой шла к нему! И это состояние и ощущение ненавистно мне. Испытывать все это категорически запрещено!
— Но ты, однако, здесь. Еще и без трусов.
— Замолчи!
— Все это время я именно это и делал — молчал. Но знаешь что, Марта? Если ты продолжишь находить глупые оправдания себе и нам, закроешься в свою коробчонку, продолжишь прятаться, то в один из дней тебя накроет одиночеством и болью в разы сильнее.
— Поверь, столько боли и одиночества я пережила, что твои угрозы мне как комариное зудение над ухом. Оно просто раздражает слух.
Я отпиваю из бокала и ставлю его обратно на стол со звоном. Глаза опущены. Повисает тишина. Встряхиваю головой. Внутри загудело от высокого давления и сказанных слов, что очень похожи на откровения.
Алекс не отрывает от меня взгляда. Ощутимо касается им меня, трогает и обнимает, когда ладони подпирают столешницу и до моих плеч ему придется тянуться.
— Я в Париж еду. На Неделю моды, — неожиданно для нас обоих говорю.
— И когда?
— В конце месяца. На целую неделю.
Покалывающее тепло разливается по телу. Отпиваю еще пару глотков вина — возможно, оно придает мне смелости — и поднимаю глаза на Алекса. Смотрю долго, уверенно. Запрещаю себе отводить взгляд, но в тело падает тяжесть и усталость от переживших эмоций после короткого разговора.
— Поздравляю, — довольно сухо отвечает и берет мой бокал, чтобы сделать глоток.
Радость от поездки скатывается в трубу. Уже жалею, что не сдержалась. Сама просила не додумывать отношения между нами, и почти сразу же отступала от своего внутреннего правила. Люди не делятся планами, мечтами и чувствами, когда между ними ничего нет.
— Еще вина? — кивает на пустой бокал, из которого я выпила остатки.
Качаю головой и пробую подняться. Ноги путаются в пледе. Не хватало еще завалиться на пол. Без трусов.
Но желание убежать отсюда и скрыться хотя бы в ванной так велико, что плевать, если упаду. Встану и пойду… Не впервой же.
— Сбежать хочешь? Так, по-твоему, выглядит «между нами ничего не происходит»? — Алекс снова откручивает время назад и возвращает нас к тому разговору, который не вышел. Он не услышал меня, я — его. Ничего нового, в общем.
Эдер переплетает свои пальцы с моими в замок и обнимает со спины, стиснув нашими руками мою грудную клетку.
— Когда между людьми ничего не происходит, они не звонят и не просят о помощи, не делятся переживаниями и не покупают вино с сыром, чтобы поздравить. Так? И еще… Не кричат: «Алекс! Боже!», когда кончают.
Пробую высвободиться из захвата, но Эдер забетонировал в своих руках. И продолжает говорить, говорить… Вытаскивать мои чувства наружу, поддевая их невесомым, но острым крючком.
— Ничего нет — это когда пусто. А между нами не может быть пустоты, Марта!
— Может! Ты сжег все! Ты вышвырнул меня, оставив совершенно одну. Как собаку! Преданную, влюбленную в тебя собаку. Ненужную, обессиленную, лишнюю. Знаешь, что чувствуешь, когда нет сил ни на что? А я знаю — дыру в груди. Обида и злость пожирают изнутри, оставляя тебя треснутым сосудом, где нет ни воды, ни крови. Одна пус-то-та! Моя любовь к тебе превратилась в кучку пепла, а ненависть развеяла все по ветру. Понимаешь, что это значит? Снова пустоту! В пустоте ничего нет и быть уже не
