огляделся и нашел удобную лиану. Кинжалом он отрезал нижний конец, хорошенько ухватился за свисающий верхний и качнулся на нем через тушу Саши, вверх по дуге к началу ступеней в храм. Задержавшись только чтобы закрепить висящий конец лианы, он помчался вверх по ступенькам и заключил Лулулу в мускулистые объятья.
Разрезав ее путы, Корнзан пылко овладел ею. Когда диалог опять стало можно различить, он развивался так:
Лулулу: Но как ты меня нашел, Корнзан?
Корнзан: Дорогая, моя страсть так огромна, что инстинкт влечет меня к тебе, где бы ты ни была. (Протяжный поцелуй.) Позволь мне унести тебя отсюда, чтобы ты стала моей подругой в чистом свободном мире.
Лулулу: Но шпионы и армия отца последуют за нами да самого дальнего конца Антона.
Корнзан: Пусть только старик сунется! Он узнает, куда заведет его охота на взращенного в дикости варвара. (Корнзан подпрыгивает и хватается за рукоять меча.) Ну, черная полуночная ведьма! Что тут творишь?[13]
Среди зрителей повсеместно случился отвал челюсти. Найт в ярости повернулся к Хану и прошептал:
– Эй, этого нет в сценарии, не так ли?
– Черт, нет! – сказал Хан. – Это Шекспир.
Найт изобразил, что выдирает волосы на голове:
– Но как… почему…
Сорокин поманил их. Найт и Хан последовали за ним, и, когда они отошли достаточно далеко от площадки, чтобы их голоса не попали на звуковую дорожку, Сорокин сказал:
– Я предупреждал, что ваши разговоры повлияют на индоктринацию. Это же тот самый стих. Я не специалист по Шекспиру, но разве эта вставленная строчка не из Макбета?
– Да, – сказал Найт, глядя назад, на сцену. – Будем надеяться, что она единственная. Ремингтон, похоже, вернулся к сценарию. Мы сможем вырезать этот ляп.
Все трое потянулись обратно на сцену, где Корнзан опять объяснял Лулулу свой план в перерывах между поцелуями, а она, казалось, и не заметила нелицеприятного обращения, адресованного ей.
Корнзан: Если бы мы смогли завоевать юг от джунглей до равнин Сырпа, Зеленые Люди подружились бы с нами. Я постиг от них искусство войны в молодости. Я отважусь на все, что может человек. Явись медведем русским, страшным носорогом, гирканским тигром, чем-нибудь другим, и я не дрогну. Можешь появиться опять живым, и вызови на бой, и выругай девчонкой, если струшу, но в этом облике не приходи! Ступай отсюда! Скройся, мертвый призрак![14]
Линд покинул площадку в смятении.
– Ему становится только хуже, – сказал Сорокин.
– Что нам делать? – спросил Линд.
– Нам лучше бы прекратить снимать и дать им антидот, пока мистер Даллас не принял по ошибке кого-нибудь за шекспировского персонажа и не попытался убить его.
Лицо Найта приобрело апоплексический оттенок. Кулаки его сжались, глаза дико вращались, он попеременно то краснел, то бледнел. Его трясло от стараний не поддаться позыву громко и пронзительно закричать.
– Вы… вы говорите, что мы должны прервать сцену в середине и дать им антидот? И потерять целый день съемок?
– У вас останется то, что уже снято, – сказал Сорокин. – Теперь, когда с Далласа слетел гипноз, невозможно предсказать, что он сделает.
Найт заскрежетал зубами:
– А потом что?
– Вы не можете просто подойти к ним и сказать, перестаньте играть, пожалуйста. Они в трансе, и, если вы их прервете или принудительно столкнете их сознание с чем-нибудь неуместным, у них начнутся конвульсии. Именно так умер Кэри Чэмберс.
– Не говоря уже о том, что Ремингтон сделает, если примет вас за Макдуфа, – добавил Хан.
– О боже! – Найт воздел кулаки к равнодушным небесам. – Что же нам тогда делать?
– У вас есть капсулы анестола для пистолета для инъекций в процедурной? – спросил Сорокин.
– Откуда мне знать? Пойдем посмотрим.
Найт схватил маленького ученого за запястье и утащил его.
Хан снова повернулся к сцене. Корнзан расхаживал туда и обратно, держась рукой за подбородок и бормоча:
Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра»
Так тихими шагами жизнь ползет
К последней недописанной странице.
Оказывается, что все «вчера»
Нам сзади освещали путь к могиле.
Конец, конец, огарок догорел!
Жизнь – только тень, она – актер на сцене.
Сыграл свой час, побегал, пошумел —
И был таков. Жизнь – сказка в пересказе
Глупца. Она полна трескучих слов
И ничего не значит[15].
Как к месту, подумал Хан, обернулся на шум и увидел бегущих назад на цыпочках Найта и Сорокина. Найт держал пистолет для инъекций, а Сорокин – иглу для шприца. Найт выдохнул:
– Эй, Эйзенхауэр, куда, к чертям, подевался Боб Гельбман?
– Только что ушел, – ответил Линд. – Он закончил на сегодня.
– О нет! – Найт яростно сверкнул очами. – Так. Вот что мы сделаем. Док Сорокин – единственный, кто знает, как использовать этот пистолет и иглу. Если он подойдет к Ремингтону в своем обычном наряде, Ремингтон отрежет ему голову, думая, что он один из шайки Джурка, или упадет в припадке с пеной на губах и, вероятно, умрет по причине крушения его иллюзии. Если док нарядится как персонаж с Антона, Ремингтон просто отрежет ему голову. Точка.
– Что же тогда? – спросил Хан.
Найт вперил во Фрэнклина Хана такой недвижный взгляд, что Хан пожалел, что вообще заговорил.
– Я собирался попросить Гельбмана взойти на сцену и вовлечь Ремингтона в рубку на мечах, чтобы док подкрался к нему сзади и выстрелил в него вот этим. Но, поскольку Боб ушел, вы ближе всего к нему по размерам и внешнему виду. Так что марш в костюмерную и влезайте в костюм короля Джурка, быстро!
– Но, Эго! – возразил Хан. – Я же не рубака; я просто пишу этот бред. И ты же не хочешь, чтобы твоему лучшему сценаристу снесли голову!
– Нет времени на споры. Делай, что говорят, или вылетаешь. И не бойся Ремингтона. Фехтование, которому его учили, для красоты, а не для того, чтобы убить кого-то.
– Но…
Найт схватил Хана за запястье и потащил его, протестующего, к гримеркам. Сорокин следовал за ними.
Когда Хан и Сорокин снова появились на сцене, оставалось еще девять минут съемки. Они были одеты как Джурк и Богар соответственно, хотя и без грима, к тому же очки Сорокина не способствовали маскировке.
Найт прошептал наставления импровизированным актерам и толкнул их к сцене. Среди рабочих распространился слух, что что-то пошло не так, и люди столпились у ограничительных линий, чтобы поглазеть. Корнзан продолжал декламировать:
К оружию, к оружию – и в поле!
Коль скоро то, что он сказал, не ложь,
