как и все истинные преподаватели, становясь энергетическим центром аудитории. Маленькое пространство перед доской было сценой, где Наташа безраздельно царила, зная себе цену, упиваясь своей властью и профессионализмом. Ребята её любили, уважали, ценили. За какие-то полгода она достигла того, на что у других уходили годы. Рабочий день был таким насыщенным и полным, что Наташа даже не замечала времени. Приходила домой поздно, мама подавала ей ужин, они о чем-то разговаривали, а Наташа уже думала о завтрашних уроках. Так всё и продолжалось, пока к ним в школу не пришёл новый преподаватель.
Увидев его на августовском педсовете Наташа сразу узнала Эдика Мильштейна, он учился на курс младше их. Ходил по институтским коридорам гоголем, один из немногочисленных факультетских мальчиков. Сколько холёных и модных девушек приходилось тогда на одного мужчину? Десяток, больше? Наташа знала его имя и фамилию, а он её не знал. Они никогда не были в одной компании, да и компании у Наташи в институте никогда не было.
И началась у них любовь, не сразу, но быстро. Оба работали в одних параллелях, недавно закончили один и тот же институт. Наташа и Эдик были самыми молодыми преподавателями и не сойтись просто не могли. Это было естественно. К тому времени они обладали совершенно разным жизненным опытом. Наташа была скорее всего опытнее, у неё были мужчины, а вот Эдик возможно был тогда теоретиком. Осторожный, внешне уверенный в себе молодой мужчина, хотя мучимый определёнными комплексами, которые он, впрочем, тщательно скрывал за разбитной небрежной манерой поведения, свойственной гуманитарной молодёжи, с претензией на «золотую». Он был красив особой еврейской, немного знойной красотой: пропорциональное, но не спортивное тело, нос с небольшой горбинкой, насмешливые карие глаза и томный рот, часто скривившийся в брезгливой, саркастической гримасе. Эдик часто улыбался, но смеяться не умел, он умело грассировал, горделиво подавая свой стильный небрежный французский, казавшийся безупречным. У него был лоск, который Наташа невероятно ценила. Таких молодых людей, чуть пресыщенных, деловых, понахватавшихся разных поверхностных знаний, у неё ещё никогда не было. У Эдика было и другое отличие от мужчин, которых Наташа знала: он не был с ней активен, не брал на себя никакой инициативы. Ей казалось, что она ему недостаточно нравится, а там, где-то в других местах, у него были женщины, которые его устраивали: шикарные, дорогие, не чета ей. Наташе не приходило в голову, что Эдик просто её побаивается, чувствует, чего она от него ждёт и не решается ей это дать. Он просто тушевался, не силах представить себе свою несостоятельность, которая может стать очевидна. Но они всё-таки стали любовниками. Сколько там он мог сопротивляться. Раскладушка в однокомнатной квартире подруги и коллеги, одинокой молодой женщины Людмилы, которая помогала «бедным ребятам», давала ключ, всегда мысленно представляя себя на месте Наташи. После занятий они спешили в эту квартиру, раскладывали раскладушку и обо всём забывали. Так продолжалось год. Разговаривали они, кстати, мало. Эдик рассказал о себе скупо: отец недавно умер от инсульта, мать живёт неподалеку от школы, есть женатый старший брат Марк. Он не знакомил Наташу со своей семьёй, не представлял друзьям, о которых много рассказывал. Всё как-то застопорилось, не делалось ни хуже, ни лучше.
Наташе зимой исполнилось 26 лет. Маша давно была замужем, родила ребёнка. Наташе никакого ребёнка вовсе не хотелось, но замуж следовало выйти. 26 лет – тогда это был критический возраст, когда с каждым годом проблема замужества становилась бы серьёзнее, превращаясь в неразрешимую. Наташа, конечно, не была истинной старой девой, но в глазах окружающих она именно ею бы и стала. Её принялись бы фальшиво жалеть и искать подвох, который отпугивает женихов. Этого нельзя было допускать.
Сейчас, сидя у себя в гостиной в Вирджинии, и слыша, как её постаревший и давно потерявший последний кураж, Эдя, смотрит внизу сериал, Наташа невольно улыбнулась, вспомнив, что она тогда сделала…
В Людмилиной квартире жарко, ранняя весна, самый конец мая, скоро экзамены, но она ни о каких экзаменах и учениках сейчас не думает. На раскладушке смятые простыни. Наташа лениво лежит поверх белья. На ней короткая кружевная комбинация. Эдик в душе. Наташины мысли внезапно приобретают остроту, хотя ещё минуту назад она была полностью расслаблена. «Сейчас я ему скажу… хватит… посмотрим, как он будет себя вести». Наташа слышала, что Эдик выключил воду. Вот он выходит в собственном полосатом махровом халате, который он сюда притащил из дому и по-хозяйски повесил в ванной.
– Ну, давай, иди быстрей в душ. Скоро Людмила придёт. Неудобно.
– Эд…
– Что? Наташ, вставай, неудобно.
– Эд… В общем я хотела тебе сказать, что меня это всё больше не устраивает.
– Что тебя не устраивает? Я не понял. Ну, хочешь, я какую-нибудь другую квартиру найду?
– Дело не в квартире. Дело в нас. Мне надоело прятаться. Я вышла из этого возраста. Мы должны пожениться.
– Пожениться? Не буду я жениться. Марк уезжает в Америку, я тебе говорил. У меня совершенно другие планы и я их от тебя не скрывал.
– Я не вписываюсь в твои планы?
– Нет, не вписываешься, но я не то имел в виду. Я не знаю, когда я сам смогу уехать. Это не будет сейчас же. Но я не могу себя связывать.
– Да, я поняла. Но если ты не готов на мне жениться, ты видишь меня в последний раз, я и с работы уволюсь, если ты сам не уйдёшь.
Эдик ничего не отвечал. Наташа видела, что он в шоке. Её слова его просто огорошили, он не ожидал ничего подобного. Ну правильно, они прежде никогда никакую женитьбу не обсуждали. Эдик говорил с ней о планах на эмиграцию, и ему казалось, что тут всё ясно, она его понимает. Наташа накинула на себя платье, надела босоножки.
– Всё, Эдуар, до свидания. Убери раскладушку, завтра я отдам ключ Людмиле. Он нам больше не понадобится.
– Подожди, зачем… Что нам с тобой плохо было?
– Нет, нам было хорошо, только это ничего не меняет. Не звони мне больше.
Наташа вышла за дверь и пошла к метро. Как-то она с ним жёстко. Но так и надо было. Посмотрим. Есть ли риск, что он не позвонит? Есть, но… Наташа чувствовала, что позвонит. А не позвонит – значит не судьба. Эдуар, как она его часто называла на французский манер, не звонил две недели, или даже почти три. На работе они виделись, но разговаривали только по делу. Он не пытался с ней объясниться, всё между ними
