не она, Наташа тогда не слишком умела принимать решения, она любила, чтобы их за неё принимали другие.
Эдя суетился на кухне и всё приговаривал: «Садись, садись… я всё сейчас разогрею». Всё-таки он был таким заботливым. За годы ничего не изменилось. Он ей подавал еду, а не она ему. Так уж у них повелось, Наташа считалась неумёхой. Она принимала свою бесхозяйственность, и мама и бабушка у неё были «не по этому делу», они же княжны. Они поели, поставили в раковину посуду, и кухня немедленно стала выглядеть неопрятной, не такой, какую можно показывать покупателям. На следующей неделе не ожидалось, впрочем, ни одного показа. Быстрее бы этот дом продался. Так жить невозможно: на кухне стерильная чистота, там нельзя ничего готовить, в ванной никаких мокрых полотенец, в спальне вечно безупречно застеленная кровать… Как это надоело, а конца процессу не видно. Эдя ушёл смотреть свой телевизор, а Наташа села на кресло и закрыла глаза:
…Уже в Вене всё оказалось не таким, каким они себе представляли. У ребят всё почему-то получилось проще, чем у них. Иммиграционные власти отпустили их в Америку, они уехали, а Наташа с Эдом всё сидели в убогом общежитии среди других таких же бывших русских. С ребятами чуть рассорились, хотя в сложившейся ситуации никто из них виноват не был. Просто Эдик решил, что друзья себя как-то не так вели. Товары продать не удалось, вернее, они от них избавились, но за такую смехотворную цену, что это нельзя было считать продажей. Надежды Эдика не сбывались. Потом они попали в Рим, погуляли, стараясь увидеть красоты, но никакого удовольствия эти прогулки им не доставили. Марик ныл, был неприкаян, нетерпелив, капризен. Шли недели, а ответ на их запрос о направлении в Америку всё не приходил. Время проходило в праздном и нервозном ожидании. В Америку они попали только месяца через полтора.
Иммигрантский быт, крохотная квартирка в Балтиморе, смехотворные курсы английского для приехавших евреев. На курсах предлагали кое-какую работу. Эдик не пошёл ни на какую, должности чернорабочего на фабрике были не для него. Не за этим он сюда ехал. Наташа согласилась на первую предложенную ей работу: сидеть на кассе в гостинице Хилтон и отвечать на звонки из номеров по поводу заказа еды, так называемого «рум-сервиса». Вот тогда она поняла, что такое мучиться, все её комплексы, неуверенность в себе, желание не быть на виду, не отвечать за серьёзные вещи были подвергнуты испытанию: как «держать» кассу она поняла довольно быстро, но когда звонили из номеров, она понимала процентов пятнадцать, не больше. Надо было спрашивать, на каком хлебе гость хочет свой бутерброд, а Наташа понятия не имела, что может существовать такое обилие различных хлебов. Каждое утро, просыпаясь в половине шестого и спеша к семи на работу, она буквально заставляла себя туда идти. Ещё никогда в жизни ей не было так трудно. Причём не на уровне физических или интеллектуальных усилий, а на уровне усилий моральных: всё было чужое и страшное. К вечеру она так уставала, что у неё уже ни на что не было сил. Болела голова, но Наташа включала на большую громкость пожертвованный богатыми евреями телевизор, и смотрела дурацкие детективные серии. Так было надо, чтобы начать понимать английский. Эдик купил через русских очень старую машину и целыми днями ездил по делам, встречался с разными другими нужными русскими, которые были якобы готовы открыть вместе с ним бизнес. Он по-прежнему не работал, и те скудные деньги, которые Наташа зарабатывала в гостинице, их кормили. Потом, чуть освоившись на кассе, Наташа пошла в местный колледж изучать бухгалтерию, за учёбу платили евреи. Выучившись на бухгалтера, она продолжила работать в своём Хилтоне, только зарабатывать стала немного больше. А Эдик всё думал, что делать: открыть магазинчик по продаже спиртных напитков или распространять поделки из Хохломы? Она начала понимать, что ей уже вряд ли когда-нибудь придётся быть «за мужем» в буквальном смысле. Ей пришлось брать на себя ответственность о заработках, принимать решения как жить, на него не рассчитывая. Они это не обсуждали, но в Наташином отношении к мужу многое изменилось, она перестала верить его оптимистическим прогнозам и финансовым инициативам. Последним всплеском бизнес-инициативы была поездка в Лас-Вегас и попытка продавать там лаковые русские шкатулочки и хохломскую посуду. Они потратились на билеты и не заработали ни копейки. Какое это было унижение стоять в молле около своего убогого стендика, заставленного русскими игрушками и посудой. Их обтекала толпа, изредка кто-то подходил, ощупывал их товары, разглядывал бирочки с ценой. Никто ничего не покупал, подходили от нечего делать, просто чтобы убить своё отпускное время до вечера. Что-то они продали, но эти деньги даже не покрыли расходов за билеты и ренту стенда. Ещё одна иллюзия Эдика лопнула, и он пошёл работать таксистом. Что ещё было делать. Он очень расстраивался, считал такси поражением, но другого выхода для семьи не было. Про друзей было известно, что они пристроились гораздо лучше, но подробностей ни Наташа, ни Эдик не знали, с ребятами он напрочь разошёлся. Если бы Наташу сейчас спросили о деталях той застарелой ссоры, она бы затруднилась с ответом. Они оказались «плохими товарищами», а попросту предателями. В чём это конкретно выразилось, Эдик объяснять не хотел, но Наташа в диком напряжении своих первых рабочих дней, неимоверной моральной усталости, затравленном, угнетённом состоянии, приняла сторону мужа. Мир был к их семье несправедлив. Конечно, она знала, что будет трудно, но чтобы так…
Такси Эдик ненавидел, иногда дойдя до ручки, он мог просто не выйти «на линию», лежал один дома на старом диване, глядя в одну точку, хотя общаясь с посторонними держался очень уверенно, всем своим видом пытаясь показать, что у него всё хорошо. Наташе и в голову не приходило изображать из себя счастливую и благополучную. Мнение окружающих ей было совершенно безразлично. Она ходила на работу и, честно говоря, не испытывала к Эдику никакого сочувствия. Она жалела себя. К такому Наташа была не готова, потому что всё, что с ней тогда происходило, было не только трудно, но и унизительно. В бухгалтерии Хилтона ей стало получше, но денег катастрофически не хватало, они считали каждый доллар, и Наташа не видела, как это может измениться к лучшему.
Марика отправили в близлежащую школу, как там всё происходило Наташа не слишком хорошо знала, но думала, что ребёнку было нелегко. Началось их первое лето в Америке, и однажды в выходной, когда
