бездонный серебряный рог, как будто тот самый. Лаврентий смутился и спросил, чем всё это вызвано
«Просто досужая выдумка». Ивлита хочет отпраздновать по-хорошему их примирение и возврат в деревушку
Конечно, Ивлита права, согласился Лаврентий. Разумеется, вот этот мещанский быт и есть настоящая, добропорядочная жизнь, а всё остальное – суета, недомыслие или непоседливость. Чтобы быть счастливым, ничего не требуется, кроме сытого ума и глубокого сна. «Ну что же, отлично, – заключил Лаврентий, размякнув неожиданно и раздобрев. – Начнём жить по-новому». И, углубившись в кресло, потребовал вина
Ивлита взяла со стола серебряный рог, наполнила благоуханной водкой и поднесла. Лаврентий заколебался. Слишком он был измучен и загнан, чтобы устоять против такого объёма. Но воспоминание первой встречи хлестнуло по самолюбию. Лаврентий принял рог и опустошил его, не отрываясь
Никогда не пивал Лаврентий такой крепкой водки. Тотчас всё захромало, заколесило и дыхание оборвалось. До чего, однако, он слаб. Ноги отнялись, а в глазах пошли украшения, менявшиеся, менявшиеся, били горячие водомёты, потом как будто холодные, а затем всё отодвинулось в неопределённую глубь, на самом дне каковой купалась Ивлита, окрылённая и стремительно приближавшаяся. Чувствовал Лаврентий, что Ивлита около него, гладит его по голове, расстёгивает ему ворот, снимает с него патронташи, достаёт у него из-за пазухи пистолет. Зачем это? Собрав силы, Лаврентий открыл глаза и посмотрел на неё вопросительно и с опаской. Но было поздно
Подняв серебряный рог, Ивлита нагнулась и с зовом «войдите» ударила Лаврентия по голове с такой силой, что молодой человек вывалился из кресла, даже не застонав
А комната уже была переполнена. Капитан Аркадий, улыбающийся и самодовольный, солдаты, полицейские, несколько деревенских. Выронив рог, Ивлита отвернулась и отошла в угол. Не посмотрев даже, когда окровавленного и основательно связанного Лаврентия выволокли на двор. Так и осталась стоять, пока все не ушли и последним капитан Аркадий, долго шагавший по опустевшей столовой, надеясь, что вот обернётся Ивлита, заговорит, и не решавшийся нарушить молчание. Потеряв терпение, он выскочил на двор и целую ночь прогулял, на отвратительный холод несмотря, отказываясь переночевать у кого-либо
Когда рассвело, Лаврентий стал приходить в себя. Капитан, опасаясь припадков ярости, приказал потуже стянуть веревки. Но меры предосторожности были излишними. Лаврентий не шевельнулся. Его взгляды скользнули по представителям власти и остановились на доме, откуда его выволокли. От этого дома Лаврентий уже не отрывался, пока его не привязали к носилкам и не понесли прочь. Лаврентий плакал
Перед отходом Аркадий извлёк из кармана пачку денег, хотел было послать их с солдатом, но потом отважился и, войдя в дом к Ивлите, бросил деньги на стол
Ивлита сидела против окна, уронив обласканную солнцем голову, и что-то мурлыкала, пустую покачивая колыбель
16
Стоило молодому человеку, перейдя необозримую тюремную камеру и отдохнув у стены, решиться на новых четыре шага, и он чувствовал: в одной из подмёток его туфель есть какой-то излишек, причиняющий боль при каждом шаге. Но занятый гневом и горечью, и не любопытствовал, почему это
Узкая бойница старинной крепости, в тюрьму обращённой, служившая окном в камере, была недостаточна, чтобы осветить каменный мешок, но тем ослепительней блеск наружный и выпуклей предметы внешнего мира. Достав руками до щели, Лаврентий ухитрился приподняться и глянуть, и горы в снегу, отечественные горы, замыкавшие горизонт на северо-северо-востоке, были такими близкими и навязчивыми, точно Лаврентий смотрел на них из родной деревни. Но теперь их вид не внушал радости и не оставлял равнодушным. Они угнетали, неотступные, и Лаврентий, якобы замкнутый, от мира отгороженный, но в действительности одного и того же знакомого, скучного мира не избегший и к горам прикованный, сообразил, что в тюрьме потеряна последняя надежда на избавление. Наконец он понял, до чего мал и невыносимо стеснителен уготованный ему замок
И Лаврентий решил, что не будет пытаться и потому отселе никогда не выйдет. Суд и палач незначительны. Жизнь пройдена, и смерть уже прибывает лёгкими клубами. Избавительная уведёт в подземелье без сна, солнца и воздуха
Машинально играл молодой человек кандалами, отягощавшими ноги, и ему показалось, что ведь не впервые перебирает звенья. Но когда это было? И отступив от одного дня к другому, в который раз осмотрев жизнь, нисколько не трогавшую, миновав равнодушно и измену Ивлиты, вероломство Василиска, продажного Галактиона и Луку-предателя, всё в поисках происхождения этих цепей, Лаврентий наконец вспомнил, что в тот вечер украшали они спину и опутывали шею брата Мокия. Когда монах полетел под откос, железо распуталось и осталось блестеть на берегу. Не так ли, присев, теребил оковы Лаврентий, требуя от них рассказа о человеке, носившем их добровольно
Не стоило и докапываться: воспоминание – только воспоминание, ибо Лаврентий ещё жив, а ум его уже умер. Вериги не вызывали ни отвращения, ни страха, ведь и он надел их по доброй воле. Бренчали, и только
Лаврентий попробовал встать и снова почувствовал боль в подошве. Решился снять обувь. Подмётка была твёрдой, толстой, что-то скрывавшей. Лаврентий разорвал туфлю, разделил подметку и увидел, что в неё вшита пила
Что бы это значило? И сколь ни покинул его ум, а Лаврентий догадался, что пилу зашили нарочно, обувь подсунули при приёме в тюрьму, чтобы позволить ему спастись, что стараются какие-то неизвестные почитатели ему помочь, и всеми преданный, всё-таки не один. И откуда-то новая нахлынула мощь, решимость и надежда. И он всю жизнь не так ли пилил стволы и доски в родной деревне, тонкая сталь разрушала всегда каштаны и сосны, как теперь правительственное железо? Работа окончена. Отдых до завтра. Бежать, как можно скорее, на волю
Стены тюрьмы не только перестали быть грозными, но даже твёрдыми. Оказывается, кладка вокруг бойницы кем-то заботливо подточена и выворотить камни не стоило большого труда. Вскоре отверстие стало таким широким, что можно было просунуть не только голову, но и плечи
Внизу под крепостью пробегала река, которая, сделав путь от райской долины и деревни с лесопилкой, загрязнилась и ожирела. Но сколь мутны ни были её страдавшие одышкой воды, дно было видно, и на дне лежал плашмя, окружённый рыбами, некий утопленник
«Неужели опять брат Мокий, – вспыхнул Лаврентий. – Если так, то, положительно, монах начинает быть слишком назойливым. Ну ничего, в соборе пощадил, сегодня раз навсегда разделаюсь». И Лаврентий, багровый от бешенства, сделал усилие и, выворотив ещё камней, стремглав полетел с ними в реку
Исчезнув под водой, пловец раскрыл глаза. Рыбы носились стаями, выглядели сквозь изумруд особенно огромными, ежесекундно меняли цвет и положение, встречались, раскруживались, преследовали
