— И скажу. — Зорин включил и выключил настольную лампу. — И наверное, Семушка, нечто неприятное тебе.
Включил сызнова и убрал руку.
— Ты, господин Крестовский, сейчас не как начальник себя ведешь, а как обыкновенный ревнивый мужик. И в этой своей ипостаси точно так же все контролировать желаешь. Это плохо. Евангелина Романовна — сыскарь, она в Крыжовень с заданием поехала и исполняет его по своему разумению. Пригляд и контроль ей без надобности. Будь какая нужда в нашем участии, Геля отправила бы призыв, и вся недолга. Дурацких амбиций за ней не замечено, так что недоверие твое ничем не подкреплено, зато обидно.
В дверь легонько постучали, и вошла Марта с подносом, другая горничная придержала створку и помогла с сервировкой. Пока девицы хлопотали, сыскари хранили молчание. Мамаев налил в две рюмки янтарного коньяку, пригубил кофе, изобразил лицом удовольствие, подмигнул Мартам. Девушки удалились, Зорин взял рюмку.
— За наших женщин! И за доверие.
Крестовский тост поддержал, глотнул коньяку, взболтнул остаток, глядя на янтарные блики.
— До утра подождем. Если Геля оберег обратно наденет, значит, все в порядке, если нет…
— Отправишь меня по жиле земляной. — Эльдар подхватил с блюдца кружочек лимона. — А я весь этот Крыжопень по бревнышку размечу. Хотя… Погоди, если Геля не наденет оберег, он будет неактивен и навести не получится.
— Во-от, — протянул Семен, опрокидывая в себя рюмку. — И тогда в Крыжовень отправлюсь я тихим ходом, и через три дня, когда доберусь, от этого Крыжопеня даже пепелища не останется.
— Метки нам надо вводить повсеместно, — сказал Зорин, — чародейские, навроде маяков. Это я не о нынешней ситуации, а на будущее. В каждом уездном городе неплохо бы такую иметь на всякий случай.
— Предположим, сняла, — не слушал друга Крестовский, — предположим, декольте. Восемь вечера. Сейчас у нас час пополуночи. В два гости обычно начинают разъезжаться…
— Геля может остаться обыск учинить.
— Соваться без защиты? На Попович не похоже.
— А вдруг?
— Сыскарики, — перебил друзей притихший было Зорин, — все с Евангелиной Романовной в порядке. Я ее чую.
— Как?
— Оберег она сняла, а артефакт мой для чтения по губам с собою прихватила.
— Перфектно, — обрадовался Мамаев. — Отставить переживать! Если до рассвета приказной «ять» не вернется на девичью шейку, Семен отправит меня десантом на Иванов губочитательный маячок.
— Как-то так, — подтвердил Иван Иванович, — и если уж времени до рассвета у нас много, а спать нам Семен Аристархович все равно не даст, давайте над письмом покойного Блохина поразмыслим. Есть у меня одна забавная идея.
ГЛАВА ШЕСТАЯ,
в коей версии приобретают стройность, аресты не производятся, а расклады и обстоятельства меняются
Карта Книга в позиции прошлого говорит о том, что вы владеете всеми необходимыми знаниями и можете на них опираться, в позиции будущего указывает на скорое изучение чего-то нового, а в позиции настоящего — на поступление важной информации. Обретая знания, вы обретаете власть и силу.
Таро Марии Ленорман. Руководство для гадания и предсказания судьбы
Чаепитие в разоренной мещанской гостиной надолго не затянулось. Мальчишка зевал в полный рот, возбуждение отступило, его клонило в сон.
— Ступай, Михаил, — велела Геля, — отдохни.
Вольнонаемный без возражений удалился. Федора тоже отправили в пустующую горницу губешкинской девки, толку от него было немного. На все вопросы чиновной барышни мужик бормотал «не могу знать».
Евангелина Романовна, невзирая на позднее время, демонстрировала бодрость и недюжинный аппетит. Откушала щей с хлебушком, варенья с хлебушком и просто хлебушка, запивая сладким чаем.
— Оголодала на балах ваших хуже собачонки бездомной!
Ела она, к слову, вовсе как кошка, а не как собака, аккуратно, небольшими кусочками и мурлыкала от удовольствия, щуря зеленые кошачьи глаза.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Грегори тоже хотел спать, но спать ему было нельзя. Где-то там за морем великие чародеи Ордена Мерлина уже ощутили поломку артефакта и стремились утащить Волкова в свое колдовское забытье. Если он сейчас поддастся, болтаться ему в туманном хороводе неделю, а то и больше. Что за эти дни успеет натворить Евангелина Романовна, вообразить страшно. Бойкая какая сыскарка. Сыскарка! Слово-то какое нелепое. Даже наречие берендийское к эдаким феминитивам приспособлено мало. Наречие — мало, зато Попович к ремеслу — изрядно. Хороша, чертовка! Особенно в допросах. Волков же ею любовался, когда она мадам Фараонию на шестеренки разбирала. За двух полисменов работала, и за злого, и за доброго. Расслабила старуху, заморочила, на откровения вывела, все вопросики заколотила один к одному. Интуиция у нее скорее женская, оттого на чародейке сработала без ошибок. Любопытно будет посмотреть, как Ева с сильным полом на допросах управляется. Хотя какая она, к черту, Ева? Геля и есть. Простая, как новый гривенник и такая же блестящая. Всех желаний, чтоб похвалили. Забавно, но комплименты красоте своей девичьей игнорирует, мимо ушек пропускает. Григорий Ильич это быстро уразумел, потому на мастеровитость барышни в восторгах налегает. А она и рада слушать, краснеет мило, глазищи смущенно прячет. Ох обломится Грине женских прелестей надворной советницы, непременно обломится.
Воспользовавшись тем, что Евангелина Романовна увлеклась сооружением очередного сэндвича с берендийским малиновым желе, Волков достал из своей бонбоньерки пилюльку, прикрыл глаза, ощущая холодок во рту. Средство было верное, часов десять бодрости подарит, после придется дозу увеличивать.
— Не нравится мне, Григорий Ильич, твоя версия.
— Отчего же? — Волков наклонился и стер салфеткой малиновую капельку с уголка девичьего рта.
Хорошо получилось, интимно, но без излишеств. Гелюшка тихонько охнула, но не отшатнулась. Привыкает кошка к хозяйской ласке.
— Оттого что… Не нравится, и все. Своим доверять надобно.
— Вот Блохин и доверился на свою беду.
Красная капелька на белой ткани нравилась Грегори чрезвычайно, возбуждала даже. Он не удержался, пальцем по ней провел; ощущая, как от руки к животу бежит по нервам горячий ручеек, предложил:
— Давай я завтра приказ на эксгумацию покойника выдам? Вот сама и посмотришь, как приказные людишки изворачиваться будут, чтоб только того не делать.
— Перфектно! С этого и надо начинать. Осмотрим, определим причину смерти. — Геля откусила от чудовищного сэндвича. — Только этим Бобруйского не прижать.
— А ты с крыжовеньским величеством собралась сражаться?
— Со злодейством, Григорий Ильич, просто так получается, что купчина-богатей самое главное здешнее зло и есть.
Как она была в этот момент прелестна, рыжая восторженная дурочка, размахивающая в воздухе бутербродным огрызком. Справедливость, законность, отвага. Глаза горят, грудь вздымается, локоны вокруг лица подпрыгивают. Такими вот прекраснодушными созданиями прочие пользоваться обожают, которые сами по расчету живут и в гадкой человеческой природе не заблуждаются. Гриня как раз из последних.
Совещания у нас не получилось из-за позднего времени и низкого качества сыскарской подготовки половины совещательных персон. Григорий Ильич только меня радовал, был любезен, холерического темперамента не демонстрировал, с поцелуями не лез. Идеальный напарник, право слово. Толково пересказал мне допрос письмоводителя Старунова, практически по ролям, снабдил выводами. Версию его я в мыслях крутила и так и эдак. Со счетов ее списывать, разумеется, не следовало. Но моя версия мне нравилась гораздо больше. Бобруйский хотел смерти пристава. Бобруйский заплатил сто тысяч, в жовтне еще. Пристав помер. Все. Перфектно. Дальше начинались неясности. Сто тысяч превратились в девяносто девять тысяч восемьсот, упрятались в камине проклятого дома. Когда? До или после смерти? Двести рублей. Столько заплатили Захарии Митрофановне за какой-то смертный расклад. Совпадение? Куда исчезла гадалка? На встречу с кем сопровождал Блохина неклюд? Ну, последний вопрос я завтра же и разрешу. Нужно будет всего среди пяти тысяч населения человека с огнестрельным ранением вычислить.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
