Звали этого человека господином де Майе. Как и большинство молодых честолюбцев, которые мечтали найти себе место среди последователей Аполлона и грезивших о том, чтобы оставить след на тернистом пути к Парнасу, он может служить впечатляющим примером судьбы, которая ожидала таких наивных стихоплетов.
Именно об этом лироносце и некоторых других, ему подобных (среди прочих – о Поршере-Ложье), думал Шарль Сорель, когда во «Франсоне» и «Полиандре» выводил в качестве персонажей Мюзидора и Мюзижена, писателей – главным образом поэтов – своего времени. Он настолько тщательно и любовно нарисовал их портреты, что можно подумать – стремился пробудить в современниках угрызения совести из-за того, что те бросили в нищете, убожестве и без всякой помощи двух фантазеров, достойных куда лучшей участи.
Мюзидор – худой и бледный человек с блуждающим взглядом, одетый в лохмотья и спасающийся от рассеянной по улице своры лакейских душонок, окутав себя с головы до пят единственным своим плащом. Если он случайно прицепит оружие, оно достанет лишь до круглых подвязок, и горе чулкам, заправленным в сапоги и все время норовящим оттуда выползти наружу. Живет он, вместе со своим молодым слугой Каскаре, в «чердачной конуре за 1 су», где соседствует с подручными каменщика и счастлив тем, что судьба разместила его так близко к небу, по которому, как и в его собственной голове, постоянно плывут золотые и серебряные облака. Меблировка поэта – треногий табурет, деревянный сундук, служащий одновременно столом, буфетом и сиденьем, и кровать, настолько изъеденная мышами, что кажется перенесенной сюда непосредственно из сражения мышей и лягушек в приписываемой Гомеру «Batrachomyomachie», и украшенная настолько потрепанными драпировками, что даже цвета их не угадаешь.
Точно так же, как Мюзидор, Мюзижен являет взгляду довольно жалкое зрелище: изголодавшееся существо со впалыми щеками, глазами, смотрящими неведомо куда, длинными волосами, присыпанными обычной мукой вместо ароматной пудры. Никому точно не известно, где он проживает, но можно себе представать, что и он, желая глотнуть свежего воздуха, забрался в самые верхние области столицы, поближе к небу.
В отличие от Мюзидора, который – сам, добровольно – чтобы заработать хоть несколько денье и наесться досыта, вооружался тайком от всех время от времени инструментом и заплечной корзиной крючника, если только мог их раздобыть; Мюзижен скорее умер бы с голоду, чем стал бы расходовать свой гений на такие низкие занятия. Это был весьма достойный человек с изысканными манерами и чувствовал себя в своей тарелке лишь при общении с такими же рафинированными особами благородного происхождения. Чтобы соблюсти видимость следования моде, Мюзажен покупал одежду у евреев-старьевщиков, которые по низким ценам снабжали его вещами усопших, равно как и крадеными. К несчастью, вечная нужда в деньгах заставляла поэта даже и в такие лавки обращаться крайне редко. Состарившийся, облекая его изможденное тело, камзол черного когда-то атласа, украшенный таким изодранным кружевным воротником, что можно было подумать, будто это решето для просеивания гороха, весь покрылся сероватыми пятнами и настолько просалился, что в его сверкающие баски можно было смотреться как в зеркало. Некогда бархатные черные штаны почти облысели: кое-где еще сохранились группками ворсинки, но большая часть поверхности оказалась начисто лишенной шерсти и потому напоминала своеобразную географическую карту с затерявшимися в океане мелкими островами.
Став поневоле изобретательным (на что только не толкнут нищета и желание блистать!), он прилагал все усилия к тому, чтобы скупыми средствами исправить недостатки своего туалета. Так, к примеру, он без конца – ис ожесточением! – натирал мелом свои башмаки со стоптанными каблуками, желая видеть их белее алебастра, но парижская грязь брала свое, и после каждого выхода на улицу они сплошь покрывались черными разводами, что вынуждало нашего героя снова и снова добиваться от непокорной обуви абсолютной свежести. Точно так же он относился и в своему белью, которое влачило жалкое существование, потому что простой стирки и то дождаться не могло. Как и Мюзидор, Мюзижен обладал плащом-для-игры-в-прятки-с-нищетой, причем плащ этот был из отличного панбархата, окаймленный широкой фламандской тесьмой-позументом, и отлично скрывал от постороннего взгляда поистине арлекинскую пестроту находящегося под ним костюма. И если не дай Бог кому-то доводилось в уличной сутолоке толкнуть плащевладельцев, и чудесный плащ-обманка сваливался с плеча то одного из них, то другого, наши обездоленные поэты являлись всему миру в таких изорванных обносках, что их можно было уподобить разве что павлинам, которым оторвали хвосты.
Однако, по примеру этих самых пернатых своих собратьев, они были высокомерны, самонадеянны и чрезвычайно довольны собой. Им самим казалось, что выглядят они превосходно и манеры у них – лучше некуда. Когда однажды утром ранний гость-коллега залез на чердак, чтобы навестить Мюзидора, то застал его еще в постели. На голову поэта вместо ночного колпака был натянут кусок распавшейся, видимо от старости, на части штанины, в руке его было зажато гусиное перо. Сразу становилось понятно: хозяин дома трудится над новой поэмой.
– Подай-ка, – сказал он своему юному слуге Каскаре тоном амфитриона, желающего почтить достойного гостя, – подай-ка мне, да поскорее, мой камзол от «Гелиотропа», мои штаны с «Олимпийских высот» и мой плащ, увитый «Лаврами триумфатора»…
Посетитель ничуть не удивился столь странному призыву: от знал, что Мюзидор обычно дает одной или другой части своего туалета имя в соответствии с названием той книги, которую ему удалось продать, выручив немного денег, чтобы приобрести эту деталь костюма. И еще меньше его удивило последовавшее непосредственно за обращением к слуге заявление нашего бедного малого, который произнес небрежно:
– Вряд ли во всем Париже удастся отыскать трех человек, которые могли бы похвастаться тем, что понимают в стихах столько же, сколько понимаю я!
Не строя никаких иллюзий, не поддерживаемые воодушевлявшим их тщеславием, Мюзидор и Мюзижен с трудом переносили бы тяготы, которые то и дело подкидывала им жизнь. Оба сохраняли уверенность в том, что вот-вот наступит счастливое завтра, когда блестящий триумф станет для них реваншем за долгие годы горького отчаяния и невыносимых лишений. Средства, на которые они существовали, были настолько скудными, что предположить, удастся ли сегодня пообедать или поужинать, не мог ни один из поэтов. Мюзидор, в надежде заработать хоть несколько су, писал вирши, которые певцы с Нового моста перекладывали на музыку, исполняли, печатали в типографии и продавали, жалуясь на то, что насыщенность этих стихов мифологическими сюжетами и пафосом делает их совершенно не привлекательными для праздношатающихся потенциальных покупателей. Мюзижен непрестанно пытался найти в кругах «хорошего общества», собиравшихся в Люксембургском саду или каких-то других местах, щедрого финансиста (мы бы сказали теперь – «спонсора»), который в обмен на его рифмованные восхваления прольет в карман поэта золотой дождь. Поиски чаще всего кончались разочарованием. Бедняга иногда попросту забывал, каких строгих мер предосторожности требует ненадежное состояние его костюма: он хотел понравиться, он декламировал, он размахивал руками, он отбивал ногой такт, словом, он ни секунды не оставался спокойным, а из-за этого облако мела поднималось в воздух и оседало на головах и туалетах окружавших его дам, те шарахались и перешептывались между собой: ах, до чего же все это неприятно! И в результате они попросту изгоняли неуклюжего и неудобного в общении стихотворца из своего круга.
Знакомясь с Мюзидором и Мюзиженом в творениях Шарля Сореля, невольно подумаешь, что он изображает поэтов в каком-то фарсовом стиле. Ничего подобного! Как мы убедимся чуть позже, портретист писал с натуры. В его время литература была отнюдь не профессией, даже не почтенным ремеслом, она служила лишь для развлечения. И если кто-то хотел извлечь выгоду из своих занятий ею, он рисковал никогда не найти покупателей, торгуя своими стихами или прозой, а следовательно, был обречен на весьма плачевное существование. Отсюда и такое большое количество «поэтов-по-уши-в-дерьме», бродивших в те времена по улицам в поисках пропитания.
Литераторы в период царствования Людовика XIII были чаще всего буржуазного происхождения, многие вышли из духовного сословия, то есть являлись представителями самых образованных классов тогдашнего общества. Кое-кто из писателей XVII в. родился в провинциальной дворянской семье, почти уникальными были случаи, когда поэзию как основное занятие выбирал представитель высшей знати. Но все – кто в большей, кто в меньшей степени – претендовали на то, что они – потомки странствующих рыцарей, затерявшихся в сумерках давно прошедших столетий. Так, например, Малерб, который, мир его праху, на самом деле был мелкопоместным нормандским дворянчиком, часто говорил и писал о том, что в XI веке его предки помогли Вильгельму Завоевателю победить Англию.
