Лебединая песня золота
Румата бросил в приемную воронку несколько лопат опилок, и синтезатор тихонько запел, автоматически включив индикаторную панель. Румата носком ботфорта придвинул к выходному желобу ржавое ведро. И сейчас же – дзинь, дзинь, дзинь! – посыпались на мятое жестяное дно золотые кружочки с аристократическим профилем Пица Шестого, короля Арканарского.
А. и Б. Стругацкие
Когда я открыл дверь в квартиру, часы мои показывали двенадцать (пять по Иркутску), но небо за окном, почти расчистившееся к этому моменту начало подозрительно темнеть, что для августа месяца было довольно странно (даже по Иркутскому). Ощущая смутную тревогу, я набрал «100». И оказалось, что уже восемь. Ровно восемь часов вечера. Трубка выпала у меня из рук.
Первое, что я понял: на Курский к Ленкиному поезду уже не успеть. Второе, что я понял: в лесу под действием этой апельсиновой хреновины я (поразительно, что вместе с часами!) перестал ориентироваться во времени. И наконец, третье: могло пройти и не восемь часов, а тридцать два, пятьдесят шесть и так далее, ведь по телефону число не сообщают. Тем более год. Я вспомнил историю про Рипа ван Винкеля и похолодел. Однако беглый осмотр квартиры успокоил меня: я мог бы ручаться, что после моего ухода Ленка еще не побывала здесь. И сразу пропало желание гадать о том, что же случилось в лесу – эту нелегкую проблему я решил оставить на потом, а пока мне виделось главным подготовить возможно более эффектную встречу.
Успел я не так уж много и, скажем прямо, не все, что хотел. Когда раздался звонок в дверь, на столе в комнате стоял сибр размером с два больших телевизора, и в его воронке питания булькала вода, превращаясь в зеромассу, а повсюду были разбросаны вещи, продукты и даже листы бумаги, на которых, увлекшись, я начал делать кое-какие записи. Поэтому, выходя на звонок, я закрыл дверь в комнату.
Ленка шагнула в квартиру, готовая одновременно расплакаться, рассмеяться и ругать меня на чем свет стоит. Ведь она не могла даже дозвониться: из-за брошенной трубки было сплошное «занято». Но я взял у нее сумку, поцеловал в щеку и сказал «Привет, Малышка» с таким видом, будто мы расстались нынче утром, и это было для нее столь неожиданно и дико, что она буквально опешила.
– Добрый вечер, Виктор, – произнесла она, уже овладев собой, но все еще в полнейшем недоумении.
– Видишь ли, Малышка.., – начал было я, но она перебила.
– Ты почему меня не встретил?
– Ну, видишь ли.., – снова заговорил я.
– Мне в комнату пройти можно? – она спрашивала весело, но уже с оттенком агрессивности: ведь дверь была закрыта, а я стоял на пути к этой двери, как часовой на посту.
– Ты лучше взгляни сюда,– предложил я и подался в кухню.
Ленка сбросила туфли в прихожей и прошла следом за мной.
А кухня была завалена грибами. Дома я наклепал их еще раз в пять больше, и теперь они лежали повсюду.
Ленка смотрела на грибы молча. Глаза у нее стали большими-большими, а рот был чуть приоткрыт – полуулыбка-полукрик. Я тоже молчал, я стоял и любовался ее изумленным лицом. Изумленным и изумительным. В такие моменты Ленка всегда казалась мне особенно красивой. Потом я сказал:
– вот. собрал грибочков. Немного, конечно, но все-таки. супчик сварим, и посушить можно.
Но, кажется, Ленка не слышала меня. Она подошла к столу, взяла один гриб, увидела малыша на шляпке, воскликнула:
– Какая прелесть!
Потом скользнула взглядом по остальным. У большинства экземпляров «потомство» со шляпок послетало, и все-таки идентичность была налицо.
– Витька, – она вдруг заговорила шепотом, – а они что, ненастоящие?
– Молодец, Малышка, – сказал я, – не зря тебе пятерки ставят. Но только грибы это все ерунда. Смотри дальше.
Однако мой следующий фокус, вопреки ожиданиям, произвел уже меньшее впечатление, хотя и был придуман специально, а с грибами все получилось до известной степени случайно. Я развязал стоявший в углу рюкзак и, погрузив в него руку по локоть, извлек охапку червонцев.
– Теперь в лесу, – сообщил я, – помимо грибов растут еще и вот такие бумажки.
На мгновение глаза у Ленки снова сделались круглыми, но потом она что-то поняла и стала смотреть спокойно и сосредоточенно.
– Денег теперь будет много, – говорил меж тем я. – Очень много. Сколько угодно! Но деньги будут никому не нужны. Можно будет их все разорвать и выкинуть.
И для наглядности своей пропаганды я с неподдельной ненавистью изорвал в клочья несколько червонцев.
– погоди, – Ленка взяла две купюры, повернула их одинаковыми сторонами, взглянула и бросила на пол. – Номер один и тот же.
– Понятное дело, – сказал я. – Откуда ж им быть разными, когда я все деньги на книжку положил.
И тогда Ленка прошла в комнату. Она не любила задавать лишних вопросов. Она предпочитала вначале разобраться во всем самостоятельно. И лишь когда тщательный осмотр сибров был завершен, она повернулась ко мне:
– Витька, ты все это сам придумал?
– Придумал – да. А сделал не я, конечно.
– А кто?
– Апельсин.
И снова я любовался ее удивленным лицом.
– Ну, ладно, Малышка, пожалуй, хватит с тебя загадок.
И я рассказал ей обо всем.
В доме напротив погасли почти все окна. Ленка сидела молча. Потом сказала:
– Поставь чайник.
Действительно, поужинать было необходимо.
На кухне я завозился, а когда вернулся обратно, Ленка сидела на диване вроде бы все в той же позе, но из руки в руку пересыпала сверкающие желтые монетки.
«Двушек что ли нашлепала для телефона?» – мелькнула дурацкая мысль. Но это были не двушки. Это были александровские золотые полуимпериалы.
– Во, дурак! – не удержался я и хлопнул себя ладонью по лбу.
Ленка улыбнулась. А мне было обидно: такую возможность упустил. Сорил какими-то фальшивыми червонцами с одним номером, в то время как мог в буквальном смысле озолотить ее при встрече.
Полуимепериал был жемчужиной моей коллекции. Не то чтобы он считался какой-то нумизматической редкостью, для настоящих собирателей это был довольно заурядный экземпляр, но, доставшийся мне от деда, переживший революции, войны, чудом уцелевший в эпоху торгсинов, избежавший продажи на всех этапах подорожания золота, он стоил теперь больше, чем все мои остальные монеты, вместе взятые, и служил для меня предметом гордости.
– Дай-ка, – сказал я Ленке.
И швырнул горсть в сибр. Потом еще и еще раз. Когда монет стало совсем много, я набил им экспо-камеру до отказа, и из гивера потек золотой ручей. Новые порции вытесняли предыдущие, воронка со свистом втягивала воздух, а я все жал и жал на кнопку «РАБОТА». И не только стол, но и пол вокруг уже был завален сверкающими желтыми кругляшками. Потом, дурачась, мы сыпали ими друг друга, и топтали их, и возились на полу, сгребая монеты в кучи и вновь расшвыривая их по комнате, по прихожей, по кухне, и я снова давил на кнопку, и монеты звенели, падая на пол, и мы катались по этому золотому ковру, резвились, смеялись и не могли остановиться и штамповали желтые кружочки еще и еще, и звонкий, золотой, солнечным блеском сияющий дождь не кончался…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
