публикой <…> на случай нашей войны с Польшей. Если мы в тот момент сможем выпустить манифест к галицийскому населению с призывом выступить против империалистского гнета, гарантируем в нем полное наше невмешательство в вопросе о внутреннем устройстве Галиции, и, если этот манифест будет поддержан галицийскими националистами, шаг этот не может принести нам ничего, кроме пользы»[630]. Не случайно весной 1922 г. ИНО ГПУ подготовил для Политбюро докладную записку об активном использовании против Польши оппозиционно настроенных галичан[631]. Летом 1922 г. на совещании в Вене дипломатов УССР в странах Центральной Европы поверенный в делах Украины в Польше, член ИККИ А.Я. Шумский предложил организовать восстание в Галиции и привлечь на сторону повстанцев «галицийских сечевых стрелков, находящихся в чехословацких лагерях, и Махно». Полпред УССР в ЧСР М.В. Левицкий (один из лидеров КПВГ) заявил, что Чехословакия поддержит восстание. ЦК КП(б) Украины и Политбюро ЦК РКП(б) отвергли эти авантюрные планы, но проблема помощи галицийским организациям оставалась в поле их внимания[632].
Попытки Советской России использовать территориальные противоречия в польско-чехословацких отношениях способствовали тому, что первое серьезное столкновение политики защиты государственных российских интересов с концепцией «мировой революции» произошло в связи с действиями Наркоминдела и Коминтерна в Чехословакии. Гиллерсон в апреле 1921 г. указал Чичерину на расхождения в правящих кругах ЧСР в русском вопросе: Бенеш предполагал, что Россия надолго лишилась своего международного статуса, и Чехословакия должна ориентироваться на Францию, а Масарик, напротив, считал, что Россия сохранила политический вес на мировой арене. В то же время «среди сибирских легионеров образовалась большая группа <…>, требующая ориентации на Россию»[633]. В связи с проходившими в 1921 году переговорами Польши и Чехословакии относительно подписания двустороннего договора в печати обеих стран вновь начал муссироваться вопрос о вступлении Польши в Малую Антанту. Москву интересовала объективная информация из Праги, что стало первоочередной задачей для прибывшего в столицу ЧСР в июне 1921 г. торгпреда РСФСР П.Н. Мостовенко.
Вскоре торгпред сообщил Чичерину о стремлении Польши «китайской стеной отделить Чехию от России». Чехия, писал Мостовенко, покровительствует Петрушевичу, будучи заинтересована в независимости Восточной Галиции, и желает «установить непосредственную связь с <…> Сов[етской] Россией, оставивши <…> буфер типа Дальневосточной Республики». Нормализацию советско-чехословацких отношений осложняло участие чехословацкого корпуса в гражданской войне в России, но, по словам торгпреда, «масса населения перебывала в России <…> как говорят легионеры – “мы все отравлены Россией”». Это «капитал, который <…> обеспечивает нас от <…> открытого участия Чехии во враждебных нам заговорах». Торгпред делал выводы: «Вне представления Великой России у чехов нет даже уверенности сохранить <…> государственную самостоятельность». Силы Малой Антанты, полагал он, «исчерпываются <…> внутренней борьбой <…> срединных государств друг с другом»[634]. В свою очередь Гиллерсон также сообщал: «.по географическим условиям <…> чехи смотрят на поляков как на <…> склонных к авантюре соседей»[635].
В июле Мостовенко привлек внимание Чичерина к тону публикаций в советской и коминтерновской прессе, которые пишут о Малой Антанте как о наступательном союзе против Советской России, в то время как «мысль заставить чехов воевать с любой Россией здесь [в ЧСР] представляется настолько нелепой, что алярмизм <…> вызывает естественное подозрение обывателя: не есть ли это с нашей стороны выискивание повода для того, чтобы <…> обрушиться самим». В следующем письме дипломат отметил: «.противники наши <…> не строят расчетов на крушение Сов[етской]власти. Тут не только боязнь анархии <…> в России. <…> Верхом мечтаний <…> является соглашение Сов[етской]власти с наличными в западной Европе демократическими русскими силами. <…>.точка зрения исторической неизбежности, а подчас и целесообразности большевизма в России вообще здесь весьма популярна»[636].
Деятельность Коминтерна, ущемляющая государственные интересы России, наглядно проявилась в «деле Мостовенко». Независимые суждения торгпреда вызвали недовольство в ИККИ, руководство которого обратилось с жалобой в Политбюро ЦК РКП(б): «Чешский посол т. Мостовенко. шлет три позорнейших телеграммы самого панического свойства. Мы просим ЦК дать дельные указания Наркоминделу». Чичерин писал секретарю ЦК РКП(б) Молотову: «Т[оварищ] Мостовенко <…> сообщает <…> о разговорах с чешскими министрами <…> Военный союз Чехословакии и Польши был бы для нас серьезной угрозой <…> Все повсеместно смешивают РСФСР и Коминтерн, и несвоевременный шаг его может создать нам катастрофу. Военных сил у нас мало <…> Члены коллегии НКИДа больше не входят <…> в Исполком Коминтерна <…> прекратился вообще контакт между нами. Необходимо неофициально устраивать совещания членов коллегии НКИД с руководящими членами ИККИ <…>, чтобы международная политика РСФСР и Коминтерна не были в состоянии антагонизма между собой». Молотов передал письма Зиновьева и Чичерина Ленину, предложившему руководителям ИККИ и НКИД проводить «совещания для информации и считать инцидент “закрытым”». В результате выработали форму контакта ИККИ и НКИД, утвержденную 8 декабря в Политбюро: так, полпредствам запретили финансировать местные компартии и вмешиваться во внутрипартийные дела. «Вопросы, касающиеся конфликта Коминтерна с Мостовенко», обсуждались на заседаниях Политбюро в августе и сентябре 1921 г., но лишь в январе 1922 решили считать конфликт «ликвидированным»[637].
Проблема оставалась не урегулированной из-за позиции Зиновьева, писавшего 16 августа 1921 г. Мостовенко: «Это <…> сказки, будто Чехословацкая партия получала от Коминтерна какие-то громадные суммы», как и слухи о «мнимой деморализации, будто внесенной в ряды чехословацких коммунистов агентами Коминтерна <…> требуем <…>, чтобы созданием подобных легенд Вы не мешали работе Коминтерна»[638]. Конкретизируя обвинения в адрес Коминтерна, Мостовенко информировал Чичерина: «Бенешу стало известно содержание разговора Зиновьева с частью делегатов Коминтерна <…>, благодаря коренной ошибке <…> в налаживании работы со стороны Коминтерна, за границей образуются милые советские уголки, со всеми присущими им недостатками». Вы, продолжал дипломат, сообщаете о решении отделить «организацию Коминтерна от аппаратов наших Миссий», но формальное отделение не даст результата, «мне ясно до чего оторваны от местной жизни <…> товарищи, выступающие здесь под титулом “представителей Коминтерна”»[639].
В сентябрьских письмах Мостовенко сообщал в НКИД: «.кто-то из служащих Коминтерна состоит. информатором Чехословацкого] правительства] <…> мои сообщения Вам о здешних Коминтернских и партийных делах встретили со стороны Коминтерна вполне ведомственное отношение <…> Тов. Зиновьев разъясняет мне <…>, что Коминтерн не снабжал здешние места крупными деньгами <…> упоминает о праве Коминтерна требовать от полпредов, чтобы они своими паническими сообщениями не мешали работе Коминтерна». Важно, писал Мостовенко, «чтобы Коминтерн не мешал сам себе и нам в нашей. законной работе»; он объяснял: не следует «представлять. замыслы М[алой]Антанты слишком плоско». Румыно-польский военный союз позволяет трактовать вступление Польши в Малую Антанту как факт, который обернет этот союз «острием против нас». И далее: «Возмутительная бумага, полученная мною от т. Зиновьева <…> подчеркивает
