– Значит, братец, ты решил выйти из дела? Скатертью дорога.
– А ты что же? Останешься и будешь дальше работать?
Чарли кивнул.
– Ну разумеется. Мне, правда, понадобится новый партнер. Рекс, думаю, сгодится. Он как раз просился в напарники.
– Рекс? – Я не поверил ушам. – Рекс? Он же как говорящая псина.
– Он верный, как псина.
– Нет, у него мозги, как у псины.
– Тогда возьму Санчеса.
Тут я закашлялся, да так, что вино вышло носом.
– Санчес? – отплевывался я. – Санчес?!
– Санчес – меткач, – проговорил Чарли.
Я от смеха схватился за живот.
– Санчес!
– Я просто вслух подумал, – поспешил оправдаться Чарли и покраснел. – Да, напарника не сразу найду, но ты свой выбор сделал, и я его уважаю. Командор тоже обрадуется. – Закурив сигару, братец откинулся на спинку стула. – Вот закончим это задание, и все. Наши пути разойдутся.
– Ничего себе слова! «Пути разойдутся».
– Я останусь при Командоре, а ты сделаешься торгашом.
– То есть мы больше с тобой не увидимся?
– Ну почему же? Вот буду проездом в Орегоне, понадобится мне новая рубашка или кальсоны, обязательно к тебе загляну.
Братец встал из-за стола, а я подумал: правда ли он отпускает меня или просто подначивает? Не хочет терять меня как напарника? Я внимательнее присмотрелся к его позе и ответ на вопросы получил, заметив, что брови Чарли не хмурит и плечи у него свободно обвисли. Братец жалеет меня, такого мягкого и никчемного.
– Завтра утром отправляемся по следу Варма и Морриса, – сказал он. – Выполним работу, там и посмотрим, что к чему.
С этим он встал и направился к выходу. Я тоже поднялся, и сей же момент рядом возник официант: лощеный тип громко сопел, явно возмущаясь, что пропадает столь восхитительный стейк.
– Сэр! – окликнул он меня полным негодования голосом. – Сэр! Сэр!
Не слыша его, я вышел в неспокойную калифорнийскую ночь. Мелькали фонари на проносящихся мимо дилижансах, щелкал хлыст, воняло мочой и горелым жиром, и постоянно со всех сторон орали коты.
Я вернулся в комнату. Не застав Чарли, лег спать. На утро братец явился при параде: умытый, гладко выбритый и румяный. Движения его были четкие и плавные. Надо же, как изменился. Не вчерашний ли спор его так задел? Братец трезвый, встал рано утром… Ага, думает, я сегодня взгляну на него и на выбор по-другому. К совести хочет воззвать. Ан нет, погодите, рукоятки его револьверов сияют, и кобуры тоже начищены до блеска. Чарли всегда наводит лоск на оружии, когда работа близится к завершению. Он не потому лег спать трезвым, что хотел задобрить меня и умаслить, он просто во всеоружии готовится отправить на тот свет и Варма, и Морриса.
Тяжело поднявшись с кровати, я сел за столик напротив него. Смотреть в глаза братцу я не мог. Он предупредил:
– Дуйся, не дуйся – не поможет.
– Я не дуюсь.
– Еще как дуешься. Сделаем дело – обижайся на меня сколько влезет, а пока, будь добр, заткни себя пробкой.
– Говорю тебе: я не дуюсь.
– То-то я смотрю, ты взгляд отводишь.
Я заставил себя взглянуть на него и тут понял, что Чарли-то чувствует себя превосходно. Ничем не мучается и сидит как у себя дома. Каков же я в его глазах? Растрепанный, взъерошенный, из-под грязной рубашки выпирает висячее брюхо, а в покрасневших глазах застыли недоверчивость и боль. На меня снизошло откровение: никакой я не убийца. Не был им и никогда не стану. Это Чарли. Он играл мной. Знал о моих слабостях и подначивал в нужный момент, как раззадоривают петуха перед боем. Сколько раз я стрелял в совершенно незнакомых людей, чувствуя при этом, как заходится в остервенелом, гневном ритме сердце лишь потому, что незнакомец целится в Чарли? Сколько раз я так защищал свою плоть и кровь? И это Рекс-то – собака? Чарли и Командор. По их воле я совершаю дела, за которые позже загремлю в ад. Представляю: они вдвоем греются в просторном зале особняка, курят сигары и хихикают надо мной. Я же торчу под дождем и обрастаю сосульками, оседлав пародию на лошадь. Да, так и было, взаправду было, и повторится еще не единожды. До тех пор, пока я не скажу: хватит.
– Это мое последнее дело, Чарли.
Он, и глазом не моргнув, ответил:
– Скатертью дорожка, братец.
Остаток утра мы провели в сборах. Я умылся, побрился, готовясь к пути, и за это время мы с Чарли не перебросились ни единым словом.
Глава 43
Конюх встретил меня у калитки денника.
– Как он? – спросил я.
– Спал хорошо. Как себя в пути покажет, не знаю, но держится лучше, чем я ожидал. – Тут он вручил мне бутыль со спиртом и напомнил: – Дважды в день: с утра и вечером, пока спиртяга не закончится. Привязываешь коня к чему-нибудь да покрепче, капаешь из бутылки в глаз, берешь ноги в руки и отбегаешь подальше.
– Вы уже промывали ему глаз?
– Нет, и не собирался. Вчера я просто показал, как это делается. Дальше ты заботишься о коне.
Желая поскорее покончить с утренней процедурой, я откупорил бутылку и шагнул было к Жбану, однако конюх остановил меня.
– Давай ты его на улицу сначала выведешь. Я только что одну дыру заделал, не хватало мне получить и вторую.
Старичок указал на жалкую заплату из обломанных досок на стене.
Я вывел Жбана на улицу и привязал его к коновязи. Веко у него запало, а по краям пустой глазницы застыла корка крови с гноем. Влив под нее прилично спирта, я поспешил отойти подальше.
– Ииии-ги-ги! – пронзительно заржал мой конь. Он принялся брыкаться, ссаться и сраться одновременно.
– Прости, – сказал я. – Прости меня, Жбан. Прости, прости.
Когда наконец Жбан присмирел, я забрал из конюшни седло. Тут уже и Чарли вывел Шустрика.
– Готов? – спросил он.
Молча я забрался на Жбана. Спина его прогнулась еще больше, исхудавшие от усталости ноги с трудом держали вес. Голову Жбан то и дело выворачивал влево: сбитый с толку, он как-то пытался разглядеть правым глазом, что творится на слепой стороне. Я вывел его на дорогу и заставил дважды пройти по небольшому кругу.
– Жбан справляется, – заметил я.
– Рановато ему в путь, – возразил Чарли. – Сам видишь: коню отдых нужен.
Я натянул поводья, и Жбан остановился.
– Только не надо ля-ля, будто тебя заботит его здоровье.
– Плевать мне на лошадь. Я за дело боюсь.
– А! Ну конечно! Дело! И как я мог забыть о нем?! Работа же превыше всего! Давай поговорим еще о ней! До смерти могу трепаться о деле, никогда не устану!
У меня дрожали губы. Этим утром, донельзя уязвленный, раненный в самое сердце, я сорвался. Смотрел на Чарли, на то, как он восседает на добром коне. А ведь братец никогда не любил меня так, как любил его я. На старшего брата я всегда смотрел с обожанием.
Я накричал на братца, да так громко, что прохожие останавливались и, перешептываясь, недоуменно поглядывали на меня.
