«Что делать? Как отправиться на долгие поиски истины и знания вместе с женщиной или с другим спутником, который постоянно будет мне мешать, – лихорадочно размышлял Мусаси. – Девушка к тому же по-прежнему считается невестой Матахати».
Мусаси не сумел скрыть от Оцу сомнений, терзавших его.
– Взять с собой? Куда?
– Туда же, куда и ты идешь!
– Я собрался в дальний и трудный путь, а не на прогулку.
– Я не помешаю. И готова к любым трудностям.
– Уверена?
– Вытерплю все!
– Дело в другом, Оцу. Как может человек осилить Путь Воина вместе с женщиной? Нелепо. Люди засмеют – смотрите, идет Мусаси, а за ним нянька тащится.
Оцу крепче ухватилась за его рукав, как малое дитя.
– Отпусти! – приказал Мусаси.
– Ни за что! Ты, значит, обманывал меня?
– Когда?
– На перевале. Обещал взять меня с собой.
– Сто лет назад! Я тогда вообще ни о чем не думал, у меня и времени не было. Вообще ты сама выдумала все. Я спешил, а ты не отпустила бы меня, не пообещай я встречу на мосту. Выбора не было, и я ушел, поневоле приняв твое условие.
– Нет! Ты не смеешь так говорить! – воскликнула Оцу, тесня Мусаси к перилам моста.
– Пусти меня! Люди смотрят!
– Ну и пусть! Когда ты болтался привязанным на дереве, я предложила свою помощь. От радости ты дважды попросил меня разрезать веревку. Разве не правда?
Оцу пыталась быть рассудительной, но слезы выдали ее. Первыми ее бросили родители, потом обманул жених, а теперь предает человек, которому она помогла спастись от смерти. Зная, как одинока Оцу, Мусаси сочувствовал ей всей душой, хотя держался сдержанно.
– Ладно, пошли, – сказал он. – Неприлично средь бела дня устраивать такие сцены. Хочешь сделать нас посмешищем для зевак?
Оцу, отпустив рукав, припала, содрогаясь от рыданий, к перилам. Блестящие волосы упали ей на лицо.
– Прости! – прошептала она. – Не нужно было ничего говорить. Забудь, ты мне ничего не должен!
Склонившись над Оцу, Мусаси откинул волосы с ее лица и посмотрел ей в глаза.
– Оцу, – ласково сказал он, – все это время, пока ты ждала, я был заточен в башне замка. Не видел солнца три года.
– Слышала.
– Ты знала?
– Такуан рассказывал.
– Такуан? Во всех подробностях?
– Почти. Я потеряла сознание, когда сорвалась с обрыва около харчевни в Микадзуки. Я убегала от Осуги и дядюшки Гона. Такуан спас меня, а потом пристроил в лавку корзинщика. Три года прошло с той поры. Он навещал меня несколько раз. Вчера зашел, пил чай. Не знаю, что подразумевал Такуан, сказав: «Речь идет о мужчине и женщине. Никому не дано знать, как обернется дело».
Мусаси, опустив руки, смотрел на дорогу, ведущую на запад. Встретит ли он снова человека, спасшего ему жизнь? Мусаси непрестанно восхищался добротой Такуана, безмерной, совершенно бескорыстной.
Мусаси понял, что монах не ограничился заботой только о его, Мусаси судьбе. Душевная щедрость Такуана обогрела Огин, Оцу, всех, кто нуждался в утешении.
«Речь идет о мужчине и женщине…» Слова Такуана смутили ум Мусаси. Он не мог проникнуть в суть. Таких слов не было ни в одной из бесчисленных книг, над которыми он корпел три года. Такуан никогда не касался его отношений с Оцу. Может быть, монах считал неуместным вмешательство в личную жизнь? Или в таких отношениях вообще нет установленных правил, как, например, в «Искусстве Войны»? Ни надежной стратегии, ни пути, гарантирующего победу? Или это новое испытание, задача, которую сможет решить только сам Мусаси?
Мусаси погрузился в раздумья, глядя на бегущую под мостом воду. Оцу не сводила глаз с его лица, спокойного и отрешенного.
– Я ведь могу пойти с тобой? Хозяин лавки обещал отпустить меня по первой просьбе. Попрощаюсь с ним и соберу вещи. Я мигом!
Мусаси ладонью накрыл изящную белую руку Оцу, лежавшую на перилах.
– Послушай! – умоляюще произнес он. – Не торопись, подумай как следует!
– О чем?
– Я говорил тебе, что стал совершенно другим. Три года я провел в затхлой комнате. Читал, размышлял, кричал и плакал. Внезапно на меня снизошло озарение. Я постиг суть человеческого бытия. У меня новое имя – Миямото Мусаси. Я решил посвятить себя совершенствованию и дисциплине. Каждый день, каждую минуту хочу употребить на то, чтобы сделаться лучше. Теперь я твердо знаю цель жизни. Связав свою судьбу со мной, ты никогда не будешь счастливой. Впереди нас ожидают одни трудности, их бремя день ото дня будет все тяжелее.
– Твои слова убеждают меня, что ты стал мне еще дороже. Я не сомневаюсь в своей правоте. Я не нашла бы никого лучше тебя, проискав всю жизнь.
Мусаси понял, что его слова осложнили дело.
– Я не могу взять тебя с собой.
– Хорошо, я просто пойду следом. Не буду мешать твоим занятиям, поэтому не наврежу тебе. Ты и не заметишь моего присутствия.
Мусаси не нашелся, что ответить Оцу.
– Обещаю, что не буду тебе докучать.
Мусаси молчал.
– Вот и решили! Подожди здесь, я сейчас вернусь. Рассержусь, если попытаешься сбежать. Оцу побежала в лавку. Мусаси подмывало со всех ног броситься в другую сторону, но он словно прирос к земле.
Оцу, оглянувшись, крикнула:
– Не вздумай улизнуть!
Она улыбнулась, и на щеках появились ямочки. Мусаси невольно кивнул в знак согласия. Радостная Оцу исчезла в лавке.
Если бежать, то сию же минуту! Так подсказывало сердце. Но улыбка Оцу и ее умоляющий взгляд словно приковали его к месту. Какая она хорошенькая! Никто, кроме сестры, не любил его так сильно. Нельзя сказать, чтобы Оцу не нравилась ему.
Мусаси взглянул на небо, потом на воду и судорожно сжал перила моста. Его охватило замешательство. Щепки от перил упали из-под пальцев Мусаси в воду и поплыли вниз по реке.
Оцу появилась на мосту. На ней были новые соломенные сандалии с желтыми ноговицами, большая дорожная шляпа, подвязанная под подбородком алой лентой. Она никогда еще не казалась такой красивой.
Мусаси нигде не было.
Оцу отчаянно закричала, зарыдав. Взгляд ее упал на перила, на которых белели свежие надрезы. Она прочитала вырезанную острием кинжала надпись: «Прости меня, прости!»
Книга вторая.
Вода
Цвет Ёсиоки
Жизнь – сиюминутность, не ведающая завтра.
В Японии начала семнадцатого века и знать, и простой люд воспринимали жизнь как нечто быстротечное и преходящее. Знаменитый военачальник Ода Нобунага, положивший начало объединению Японии, которое завершил Тоётоми Хидэёси, выразил это ощущение в четверостишии:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
