На экране происходило что-то вроде общего сходняка. Молодые ребята и девчонки сидели по кругу, отвечали на вопросы белокурой красавицы ведущей. Слово взяла жгучая брюнетка с вывалившейся из декольте грудью. Поджав силиконовые губки, проговорила капризно:
– Нет, я не хочу такого к себе отношения! Не хочу! Он все время требует, чтобы я ему борщи варила и котлеты жарила, а я не хочу! Я сюда пришла любовь строить, а не у плиты стоять!
– Что ж, твои претензии вполне понятны, Танечка… – глубокомысленно изрекла ведущая, тоже поджимая губки. – На нашем реалити-шоу люди действительно строят свою любовь…
Тихо хмыкнув, она чуть склонилась, взглядывая Кирюше в лицо и ожидая увидеть на нем что-нибудь соответствующее своему хмыканью, саркастическую улыбку, например. Нет, зря надеялась… Не было на лице у Кирюши никакого сарказма. Была лишь полная вовлеченность в происходящий на экране дурной диалог.
– …И на сегодня это все! – тем временем жизнерадостно изрекла ведущая. – С вами был телепроект «Стройка любви» – построй свою любовь!
Кирюша вздохнул так радостно, будто сбросил с себя тяжкий груз вовлечения. Прогнул спину, потянулся, с удовольствием оглядел еду на подносе.
– Кирюш… Ну вот объясни, может, я не понимаю чего… Неужели тебе и впрямь интересно на это смотреть?
Он глянул на нее расслабленно, улыбнулся слегка. Потом снисходительно произнес:
– Да при чем здесь интерес, Сань? Хотя вообще – да… Мне интересно… Интересно смотреть, как умные люди в жизнь пробиваются. Ты думаешь, они там все дураки, что ли? Им же за это немалые деньги платят! А хавчик у них какой, ты видела?
– Нет… А какой?
– Клевый и бесплатный, вот какой! И житуха на свежем воздухе! Целый день только и делают, что лапают друг друга да в бассейне купаются.
– Хм… А им что, не скучно… целый день друг друга лапать?
– Ладно, не остри. Думаешь, так легко попасть в телевизор? Ты знаешь, какую они потом себе карьеру делают?
– А… Если в этом смысле… А какую карьеру, Кирюш?
– А такую! К ним потом, после телевизора, все относятся как к звездам! А главное – ни за что! И работу непыльную найти запросто можно. Деньги платят за то, чтоб только свою рожу на работе показывали!
– Кирюш, но это же скучно… Ходить на работу, чтоб за рожу платили… Даже несколько унизительно…
– Чего ты заладила: скучно, скучно! Мне, например, нисколько не скучно! Это жизнь, Саня, жизнь… Дураки работают, умные в ящике сидят и ни за что деньги получают.
– Да… Вот так и поверишь прилепинскому Саньке – в ящике бесы сидят… – тихо произнесла она, скорее для самой себя, чем для Кирюши.
Однако сумел-таки Кирюша уловить в ее голосе что-то для себя обидное. Отхватив зубами от отбивной порядочный кусок, невнятно проговорил, пережевывая:
– Это про какого ты Саньку сейчас говоришь? Вот про этого, что ли?
Небрежный кивок в сторону, на диван, где лежит книга – яркое багровое пятно обложки на фоне мохнатого белого пледа. Захар Прилепин. «Санькя». Когда покупала, название привлекло. Тезка все-таки. Только вчера закончила читать.
– Да, Кирюш. Про этого. Не читал?
– Да делать мне нечего… Как будто для мужика других занятий не найдется. Кстати, я вот спросить хотел… Чего она так смешно называется, твоя книга? Почему «Санькя»? Опечатка, что ли?
– Нет, Кирюш, это не опечатка.
– Тогда почему?
– Ну, долго рассказывать…
– Да и не надо. А кто он вообще такой, этот Санькя?
– Он… Он нацбол.
– Это что, спортсмен, что ли?
– Нет. Национал-большевик.
– У-у-у…
Ох, каким ледяным ветерком просквозило это насмешливое Кирюшино «у-у-у»! Так просквозило, что опрокинуло на вдохе в злость, свело раздражением зубы. Понимал бы чего, любитель халявного хавчика! Еще немного – и не сдержалась бы, схватила тарелку и вывалила макароны ему на голову… А что примерно такой же гневный приступ у прилепинского Саньки и случился. Только эти макароны, которые на тарелке, свежие, а у Саньки под рукой прокисшие были. И не на Кирюшину голову он их вывалить собирался, а в лоснящуюся чиновничью морду в телевизоре.
Выдохнула, и летучее раздражение улеглось, свернулось внутри калачиком. Бог с ним, с Кирюшей. Украшательство, оно и есть украшательство, что с него возьмешь. Что делать, если жизнь преподнесла ей Кирюшу, а не такого вот Саньку? И вообще… Где вы живете-ходите, Саньки, простые парни с умными и тонкими лицами, неспокойные ребята с обостренным чувством справедливости, живущие в стране, где все хорошо только в телевизоре…
А может, взять и плюнуть на мамину философию относительно всяких там украшательств? И действительно – макароны на голову…
Нет. Не надо. Не надо злиться на Кирюшу. Вообще злиться – не надо. Она не должна быть злой. Она должна быть доброй. Бабушка Анна всегда говорила, ей надо обязательно быть доброй, и дела делать добрые, и молиться за спасение оболганной нечаянным именем души. Может, и сон про то, как она траву косит, какой-то особенный смысл в себе несет? Предупреждающий? Вроде того – сидит в тебе таки зло, как смерть с косой…
– Сань… Са-а-ань… – пробился сквозь налетевшие мысли Кирюшин голос. – Очнись, что с тобой? Чего ты вдруг напряглась?
– Я? Я не напряглась…
– Не слышишь? По-моему, твой мобильник где-то надрывается…
– Где?
– Да откуда я знаю! В сумке, наверное.
– Да, в сумке. Конечно, в сумке. Я его не доставала, когда пришла.
– Так иди достань!
– Ага. Сейчас.
– Странная ты какая-то, Сань… Особенно к вечеру с тобой непонятная напряжуха случается. Может, от диеты? Говорят, нельзя мозгам еды не давать…
Он вознамерился было порассуждать на эту тему, с аппетитом накручивая макароны на вилку и одновременно пытаясь прицепить к ней кусок мяса, но не успел. Вернувшись из прихожей в комнату с мобильником около уха, она взмахнула упреждающе рукой – помолчи, мол. Не донеся вожделенную макаронно-мясную композицию до рта, он застыл со вздернутым вверх подбородком, плеснул из глаз испуганным вопросом: кто?
– Папа… – произнесла она едва слышно.
– А… – тут же расслабился Кирилл обидной насмешливостью. И быстро ухватил ртом свою композицию, боясь, что кусок отбивной не удержится на вилке. Ей показалось, даже зубами лязгнул.
Повернувшись, она ушла с телефоном на кухню. Не хотелось разговаривать с отцом на фоне этой обидной насмешливости. Нет, что этот халявный бойфренд себе позволяет? Наслушался от мамы всяких гадостей про отца и старается теперь, демонстрирует свою сопричастность. За отбивную с макаронами и вашим и нашим за копеечку спляшем! Нет, чего она опять про макароны, дались они ей…
– Ты где, Санечка? Пропала куда-то… – растерянно проговорил в ухо отец.
