у его нежелания уходить была иная, более тайная причина.
Недалеко от него на передней скамье сидел человек, который был в гораздо большей степени виновен в результате норвежской кампании прошлого месяца, которая привела к гибели 1800 человек, потере авианесущего корабля, двух крейсеров, семи истребителей и подводной лодки. Уинстон Спенсер Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, был главным архитектором катастрофической морской стратегии Британии. Но все внимание палаты оказалось обращено исключительно на премьер-министра. Когда подошла очередь Черчилля выступать, он сумел уйти с линии огня, выиграть время и стереть свои отпечатки пальцев с орудия убийства.
Уинстон не пользовался популярностью. В свое время он был объектом насмешек. Его считали эгоистом, «полукровкой-американцем». По словам парламентария от консерваторов, сэра Генри (Чипса) Чэннона, Черчилля интересовало только одно – он сам. Сегодня, когда в Британии около 3500 пабов и отелей, более 1500 залов и различных заведений и двадцать пять улиц носят имя Черчилля, а его лицо смотрит на нас отовсюду – от подставок под пивные кружки до дверных ковриков, не говоря уже о периодическом появлении в Овальном кабинете президента Соединенных Штатов, – трудно представить, что в мае 1940 года мало кто считал его подходящей кандидатурой на пост лидера нации.
Многие считали его ренегатом и перебежчиком: в 1904 году он из консерватора стал либералом, а в 1924 году вернулся в консервативную партию. Тем не менее Черчилль продемонстрировал поразительную преданность Чемберлену. Во время выступления Ллойд Джорджа он даже предложил наказать не премьер-министра, а себя: Я несу полную ответственность за все действия Адмиралтейства и принимаю свою долю вины»[13].
Ллойд Джордж, речь которого прервал Черчилль, ловко парировал: «Достопочтенный джентльмен не должен позволять себе превращаться в бомбоубежище, чтобы осколки не поранили его коллег»[14].
Mea culpa Черчилля стала первым признанием провального планирования спасательной миссии. Выступление его было рассчитано на провал – но в то же время оно тронуло сердца коллег, пораженных столь яркой демонстрацией личной преданности. Черчилль умело продемонстрировал, каким «настоящим» премьером он может быть, если захочет. Так он вписал свое имя в премьерскую гонку, хотя и остался темной лошадкой.
Когда Черчиллю предоставили слово (а говорил он долго), бунтари наклонились вперед, ожидая и надеясь услышать бессмертные фразы осуждения, но он не сказал ничего бессмертного, ничего такого, чего Чемберлен не пожелал бы увидеть написанным на своем надгробном камне. Черчилль так тонко и умело похвалил премьера, что сумел добиться именно того, чего хотел: он сказал слишком мало и слишком поздно. Спасительные филиппики Черчилля явно предназначались для другого часа. Его слова уже отлежались, фразы уже были тщательно отрепетированы для более важной цели: быть произнесенными в другое время, и он не собирался тратить их впустую.
Когда Черчилль сел на место, одна цель была достигнута: его собственная звезда хотя еще и не разгорелась, но не потеряла блеска в критический момент, когда все другие померкли.
Когда спикер призвал палату разделиться и проголосовать, мнения разделились почти поровну. Чипс Чэннон вспоминал: «Мы наблюдали за голосованием бунтарей из оппозиции… „Квислинги, – кричали мы им. – Крысы!“ „Соглашатели!“ – отвечали они нам… „281 на 200“… раздавались крики: „В отставку! В отставку!“… И тут эта старая обезьяна, Джош Веджвуд, начал размахивать руками и петь „Правь, Британия“. Сидевший рядом с ним Гарольд Макмиллан подхватил, но их пение заглушили завывания и крики. Невилл пришел в замешательство при виде зловещих фигур. Он поднялся первым. Он показался мне мрачным, задумчивым и печальным… Сегодня его не встречали восторженные толпы, как это было до Мюнхена. Передо мной был одинокий маленький человек, который старался сделать для Англии все, что было в его силах»[15].
Несмотря на победу, впрочем, не самую убедительную, Чемберлен потерял уверенность в своей партии: сорок один консерватор проголосовал против правительства. Самым молодым среди них был Джон Профьюмо: ему шел всего двадцать первый год. Он ускользнул из казарм, чтобы присутствовать на голосовании, и позже был подвергнут суровому осуждению со стороны лидера фракции Дэвида Маргессона: «Вы – презренный мелкий гад… До конца жизни вы будете стыдиться того, что сделали прошлым вечером»[16]. Когда консервативное большинство сократилось до восьмидесяти одного, дебатов более быть не могло. Нужен был публичный крестовый поход. Личный секретарь Чемберлена, Джок Колвилл, писал, насколько «отвратительно» было то, «что все сосредоточили свою энергию на внутреннем политическом кризисе (a la francaise), вместо того чтобы напряженно думать о следующих шагах Гитлера»[17]. Нужно было искать нового лидера. Но кто может им стать? Кто достоин? И кто готов?
Политическая борьба омрачила и без того отчаянную ситуацию, в которой оказалась Британия. Стране нужен был человек, который не только объединил бы консервативную партию, но еще и сплотил бы ее с партиями оппозиции и армией. Армия не могла оправиться от первого военного поражения, резко положившего конец так называемой странной войне последних восьми месяцев, начиная с германского вторжения в Польшу.
В дневнике Чэннон записал, что «слухи и интриги, заговоры и контрзаговоры» – основное занятие ведущих политиков[18]. Однако поддержкой консерваторов пользовался вовсе не Черчилль, хотя его многие защищали и хвалили после прошедших дебатов. Естественным преемником Чемберлена считали другого человека, того, кому не было даже позволено сидеть на скамьях Палаты общин. Это был лорд Галифакс, министр иностранных дел, член Палаты лордов. Он спокойно наблюдал за дебатами с галереи пэров в обществе других лордов, послов и официальных представителей союзников Британии.
Главным препятствием на пути Галифакса стала британская конституция. Уникальный характер британской парламентской системы не позволяет члену Палаты лордов являться избранным членом парламента в Палате общин. Если бы лорд Галифакс решил стать премьер-министром и лидером парламента, возник бы серьезный конституционный кризис: ведь он не являлся парламентарием.
Биограф Галифакса, Эндрю Робертс, описывает, как министр иностранных дел и премьер-министр во второй день дебатов, 8 мая, обсуждали ранее немыслимое лидерство Галифакса. Чемберлен «дал понять, что если он вынужден будет уйти в отставку, то хотел бы, чтобы его место занял Галифакс»[19]. Но когда вопрос снова был поднят в четверг, 9 мая, реакция лорда Галифакса оказалась неожиданной. В дневнике он записал, что премьер-министр просил его приехать на Даунинг-стрит, 10, к 10:15. Там Чемберлен сообщил ему, что, «по его мнению, сложившееся положение с расколом Палаты общин нетерпимо, и очень важно восстановить уверенность в правительстве»[20]. Чемберлен вновь вернулся к вопросу своей отставки, на что Галифакс ответил (так записано в его дневнике): «Если бы это зависело от меня, он [Чемберлен] мог
