А время бежало летом и шло зимой, Алена окончила медучилище и работала теперь палатной сестрой в травматологическом отделении той самой городской клинической больницы № 67 на улице Саляма Адиля, где проходила практику, Мими училась в первом классе, а Наталья опять собиралась замуж.
На сей раз ее избранником стал юрист. Больше Валя ничего не знала и в глаза его ни разу не видела.
— Привела бы своего жениха, познакомила, — просила она дочку.
— Ну вот еще! — взбрыкивала Наталья. — Очень нужно ему ваш бардак показывать.
В девяносто девятом родила она мальчика Сашу. И осенью, закрыв дачный сезон, Валя взяла в Москву пеструю курочку (остальных, как обычно, оставила под надзором поселковой соседки Нюрки). Фунтик и Фиса, воспитанные в деревне, курочку не трогали, ну разве что гоняли от своих мисок. Та сердилась, гневно клохтала и хлопала крыльями. Звали курочку Клея. Она жила в шкафу в коридоре и каждые два дня приносила яичко, извещая об этом громким кудахтаньем. Валя брала теплое яичко, заворачивала в чистую тряпочку и везла внуку Сашеньке.
Впрочем, ездить вскоре стало не нужно, потому что Сашенька чудесным образом переместился в Валину квартиру, да так там и остался.
Это были тяжелые времена: по утрам накормить Мими завтраком и отвести ее в школу, а маленького Сашеньку в ясли и не опоздать на работу, а два раза в неделю провести занятия на курсах, а еще купить продукты и приготовить еду, выстирать горы белья и потом перегладить, и убрать квартиру, в которой после этого не становилось чище, потому что двое маленьких детей и кошка с собакой, и большой стол в гостиной, на котором то кроить, то гладить, и швейная машинка, и нитки, лекала и обрезки ткани.
И Сашенька то и дело болеет, и Мими иногда, а кому же понравится, что так часто берешь больничный? И если бы не соседка Лира — а главное, Лена, Алена! — то хоть в омут головой.
А бедную Ленку жалко до слез. Ведь лучшие ее годы, а она с работы домой — и пошло-поехало: и швец, и жнец, и на дуде игрец. А работа-то! Врагу не пожелаешь!
— Что ты хоть там делаешь, дочка? Чем занимаешься? Приходишь как выжатый лимон, — переживала Валя.
— Ой, мама! Пальцев не хватит пересчитать. Спроси лучше, чего я не делаю, — смеялась Алена.
— Ну какие уж такие особенные заботы у медсестры? Вон в кино показывают — порхают себе в белых халатиках, кому укольчик, кому таблеточку…
— А еще клизму, капельницу, гипс, да раны зашить и обработать, повязки снять-наложить, блокаду суставов сделать, спинномозговую пункцию, ой, что ты! Да не забывай, что мы каждый день инструменты моем по двадцать раз, а утром и вечером пол и все поверхности в операционной и перевязочной дезинфицируем. А раз в неделю у нас генеральная уборка. Это значит — потолок, стены, двери и окна. Вот тебе и укольчик…
«И отпуск свой на огороде проводит, крутится как белка в колесе, — вздыхала Валя. — Всего и радости, что книжку перед сном почитать. Об институте-то уже и не мечтает. И нет у нее никого. А откуда и взяться этому кому-то? Разве что на огороде вырасти. Да и кто на нее, мышку серую, замотанную, особо позарится? Косметикой не пользуется, одевается скромно — разве так сейчас девчонки одеваются? Осунулась, одни глазищи в пол-лица. Бедная, бедная Ленка…»
2
— Силантьева! Что ты делаешь?!
— Окно мою. А вы думали, вниз хочу сигануть?
— Ты мне не остри! Не отделение, а театр сатиры, иху мать.
— Вы же сами просили палату подготовить, Викентий Палыч!
— Но не окно же мыть в ноябре!
— Да через такое окно здоровый поглядит — заболеет.
— Ну ты как хочешь, а к двенадцати палата должна быть готова. И не ври потом, что это я тебя окна мыть заставил.
— Я успею, Викентий Палыч, вы не волнуйтесь.
— А я и не волнуюсь. Это ты волнуйся. И поосторожней! Сорвешься вниз, кто с тобой возиться будет?
— Вот вы и будете, — улыбнулась Алена. — Вы же у нас профессор.
— Мои услуги дорого стоят, — усмехнулся Викентий. — Тебе не по карману.
— Что ж вы мне, бесплатно не сделаете?
— Тебе… сделаю, — многозначительно пообещал завотделением.
— Викентий Палыч! Вас к телефону! — сунулась в палату Ольга.
— Кто?
— Какой-то мужчина.
— «Какой-то мужчина», — язвительно передразнил Викентий. — Сколько раз можно повторять, чтобы спрашивала, кто звонит?! Вот уволю к чертовой матери, будешь пирожками у метро торговать. Самое там тебе место. Не отделение, а театр сатиры какой-то! — гневно хлопнул он дверью.
— По-моему, он под тебя клинья подбивает.
— Да ты что, Ольга! Он же мне в отцы годится!
— Да хоть в деды. Пока у самца клин работает, он будет его подбивать.
— Ну что за глупости!
— Никакие не глупости. Он мужик что надо. Под него любая ляжет.
— Вот ты и ложись!
— А я уже лежала. Мне понравилось.
— Да ты что?! — ахнула Алена. — А мне ничего не сказала.
— Ты же не любишь такие разговоры.
— Я рассказывать не люблю, потому что… нечего, а слушать мне нравится.
— Что же ты, так и будешь до гробовой доски только слушать?
— Ладно, Ольга, ты иди, а то я и правда не успею.
— Давай помогу.
— Не надо, я сама управлюсь.
К половине двенадцатого все было готово, и Алена с гордостью распахнула перед заведующим дверь.
— Это что еще за будуар? — рявкнул Викентий. — Здесь мужик будет лежать, а не красная девица!
— А по-вашему, мужик может лежать только в луже под забором? — удивилась Алена.
— Ты не остри! — прикрикнул Викентий. — Клара Новикова. Что это за плюшевые медведи? Где ты их набрала в таком количестве?
— Ну, дарят же больные. Всего-то три штуки.
— А зачем сюда притащили?
— Он посмотрит и вспомнит о доме. Ему будет приятно.
— Боюсь, о чем, о чем, а о доме ему как раз меньше всего вспоминать захочется.
— Почему? — заинтересовалась Алена.
— Потому что тебя это совершенно не касается.
Алена поджала губы и направилась к двери.
— Вернись, Силантьева, — остановил ее Викентий. — Я еще не закончил. Сейчас сюда приедет мой товарищ с межпозвоночной грыжей. Ты пригляди за этой палатой. Ну там, загляни лишний раз. В общем, как за близким родственником. Понято? А игрушки забери. Нечего здесь пыль разводить. Домой отнеси, племянникам.
— Откуда вы знаете про племянников? — удивилась Алена.
— А я все про всех знаю — должность у меня такая. Ты это запомни на всякий случай, — усмехнулся Викентий.
Дверь открылась, и в палату вошел мужчина.
Она узнала его сразу, хотя видела только однажды мельком. Он стоял у сверкающей черной машины в распахнутой куртке и разговаривал с Викентием Палычем. Была весна со всеми присущими ей атрибутами: ослепительным солнцем, высоким синим небом, теплым пахучим ветром и тем смутным томлением в груди, которое бывает только в апреле.
