— Я лгал тебе о многом, Блейк. Но я никогда не лгал о своих чувствах к тебе. Я…
— Прекрати, — огрызается она. — Я не хочу это слышать.
— Все было бессмысленно, пока я не поселился по соседству с тобой. Я едва держался на ногах в Даркуотере…
— Если в твоей жизни был такой бардак, тебе лучше было не втягивать в него кого-то еще. Ты знал, что все вокруг могут пострадать, если твое прошлое настигнет тебя. Ты знал это, не так ли? Но тебе было все равно.
Это глубоко ранит. Дело не в том, что мне было все равно. Дело в том, что я был слишком самонадеян, чтобы признать возможность того, что Бретт найдет способ прижать меня.
Эта чертова самонадеянность и стала причиной моей гибели.
— Я совершил много ошибок, — признаю я.
Она сужает глаза. Возможно, она ожидала, что я буду с ней спорить.
— Но знаешь, что не было ошибкой? Мы. То, что я чувствую к тебе, реально. И это было реально все это время.
— Хватит, — рычит она. — Я больше не хочу это слушать. Как я уже сказала, мне больше нечего сказать тебе, Роуэну, Неро или кто бы ты там ни был. Просто оставь меня в покое.
Я наблюдаю, как она отворачивается от меня, и от нее волнами исходят боль и гнев. Она сворачивается калачиком на кровати, прижимая колени к груди, словно пытаясь защититься от новой боли.
Мое тело холодеет. Нет ничего хуже этого — бросить того, кто тебе дорог, до такой степени, что он больше не хочет видеть тебя в своей жизни.
Я сжимаю кулаки, борясь с болью в груди. Я не могу исправить прошлое, но я должен попытаться сделать все правильно, если не для себя, то для нее.
Я поднимаюсь на ноги, хватаю одну из подушек с кровати и тащу кресло к входной двери. Сегодня я буду спать, прижавшись к ней спиной, потому что я все еще не уверен, что она не попытается убежать. Я подожду, пока она не заснёт, а потом быстро приму душ. Я в нем отчаянно нуждаюсь.
Через несколько минут она натягивает одеяло до подбородка и выключает свет.
Темнота никогда не пугала меня, но сегодня все по-другому. Сегодня она давит на меня до тех пор, пока мои легкие не начинают напрягаться, чтобы дышать.
— Мне жаль. Мне так жаль, — шепчу я в тихий воздух.
Если Блейк слышит меня, она не произносит ни слова.
Через два дня мы въезжаем в штат Нью-Йорк.
Стены Блейк возведены, и они непробиваемы. Раньше я мог читать ее, но теперь я понятия не имею, о чем она думает. За все время, пока мы ехали, она не произнесла ни слова.
Она прерывает молчание, когда мы подъезжаем к Манхэттену. — Куда ты меня везешь?
Когда я смотрю на нее, в моей груди разливается облегчение. — Ты снова со мной разговариваешь?
— Просто ответь на вопрос.
Она отворачивается к окну и смотрит на небоскребы, возвышающиеся над нами.
Мои руки лежат на руле. Понимает ли она, что это может быть последний час, проведенный нами друг с другом? У меня такое чувство, что она не поверила мне, когда я сказал, что Ферраро, скорее всего, убьют меня.
Может, она думает, что я лгу, а может, у меня есть какой-то другой план, который не закончится моей смертью.
Нет.
Единственный план, который у меня есть, — это уберечь ее.
Это все, что я должен делать.
Беречь ее.
Эта фраза повторяется в моей голове как мантра. Всякий раз, когда я чувствую, что сбиваюсь, теряю концентрацию, я возвращаюсь к ней.
— Мы едем в мой старый дом.
Я делаю ставку на то, что Раф еще не прикоснулся к пентхаусу. Он записан на мое имя и является моим бенефициаром в случае смерти.
И все же я сомневаюсь, что решение вопроса о том, что делать с моим пентхаусом, было в списке его приоритетов. Прошло всего шесть месяцев с тех пор, как я уехал.
Если я ошибаюсь, мне придется отвезти Блейк в отель, но пентхаус более надежен — он непроницаем для тех, чьи биометрические данные не были запрограммированы в системе безопасности.
Ферраро не смогут попасть внутрь, если только не решат взорвать мою входную дверь.
Единственная сложность в том, что консьерж внизу позвонит Рафу, как только мы войдем в лифт.
Но это не страшно. Я задержусь всего на минуту, чтобы высадить Блейк, прежде чем отправлюсь к нему.
Явлюсь на службу.
Когда мы с Блейк входим в главный вход, мы застаем консьержа Алека в середине разговора с другим жильцом. — Да, мистер Бенуа. Я принесу вам посылку, как только она будет доставлена.
Пожилой мужчина кивает и шаркает к лифту, осторожно передвигаясь с помощью белой трости, а Алек обращает внимание на нас.
Его глаза чуть ли не выпучиваются. — Мистер Де Лука! Вы…
Он разминает руки, не зная, как закончить фразу.
— Эй, Алек. Я знаю. Я объясню позже.
Его глаза переходят на Блейк. Он на мгновение задумывается, прежде чем спросить. — С вами все в порядке, мисс?
Мне не нужно смотреть на нее, чтобы понять, что он видит. Ее лицо — сплошное пятно коричневых и фиолетовых пятен. Она не жаловалась на боль, но я знаю, что ей больно. Как она не может смотреть на меня, так и я едва могу смотреть на нее. Как только я поговорю с Рафом, я попрошу его прислать Дока. Она — ходячее, дышащее напоминание о том, как чертовски плохо я справился.
Но я не подведу ее снова. Я сделаю все, чтобы Раф согласился защитить ее от Железных Хищников и от Ферраро, если до этого дойдет.
Блейк поднимается на ноги. — Я в порядке, спасибо.
Я смотрю на нее сверху вниз. Я наполовину ожидал, что она скажет Алеку, что я держу ее в заложниках, но, возможно, она наконец поняла, что попытка сбежать ни к чему хорошему не приведет.
Моя рука крепко сжимает ее руку. — Алек, проводи нас наверх.
Он бледнеет, когда замечает движение. — Конечно, сэр.
Он выглядит неловко, но ему лучше знать, чем спорить со мной. Я догадываюсь, к каким выводам он пришел в своей голове. Мне не нравится, что он, вероятно, думает, что это я обидел Блейк, но я также не могу его винить.
В конце концов, это я виноват во всем этом гребаном бардаке.
— И да Алек? — Его взгляд перескакивает с Блейк обратно на мое лицо. — Давай пока оставим это между нами. Я просто завезу ее, а потом поеду прямо к дону Мессеро.
Я достаю из кармана пиджака пять чистых стодолларовых купюр.
Он с беспокойством берет их. — Я могу дать вам тридцать минут, сэр. После этого у меня будут проблемы.
— Понял.
В лифте Блейк прижимается в углу, пока мы едем до последнего этажа.
Она ждет, пока я выйду первым, ее шаги почти бесшумны, пока она идет за мной по фойе, ведущему к моей входной двери.
Я прижимаю кончики пальцев к датчику и жду, пока система безопасности отключится.
Когда входная дверь распахивается, Блейк задерживает дыхание.
Я прохожу через круглое фойе и веду ее в гостиную.
Ее взгляд путешествует по диванам итальянского производства, мраморному журнальному столику, который я купил у легендарного мастера из Флоренции, стене встроенных книжных полок, которые я так и не успел заполнить, и, наконец, по кухне с открытой планировкой в задней части.
Нервы затрепетали у меня на затылке. Нравится ли ей это? Я хочу, чтобы ей понравилось. Я хочу, чтобы ей понравилось хоть что-то в Неро Де Лука, даже если это что-то такое незначительное, как его дом.
Я прочищаю горло, ожидая ее реакции, но ее профиль ничего не показывает.
Отчаяние обволакивает мои легкие. И тут меня осеняет, что я прощаюсь с ней в последний раз, и примирения не будет. Не будет прощения. Не будет ничего, что могло бы облегчить тяжелый груз на моих плечах, грозящий подкосить колени.
Мужчины, которые знают, что скоро умрут, часто молятся о покое, но я знаю, что нет такой молитвы, которая дала бы мне утешение. Только эта женщина может.
Она кладет свои изящные руки на спинку дивана и смотрит в сторону окон от пола до потолка. — Когда мы выходили из лифта, других дверей не было. Неужели на этом этаже больше никого нет?
