Муромский. Поверишь ли: вот она мне от ранней обедни каждый день это носит. А? (Разламывает просвиру и дает половину Нелькину).
Лидочка (разливая чай). Что ж, папа, каждый день за ранней обедней я вынимаю о здравии вашем часть и молюсь Богу, чтобы он сохранил мне вас цела и здрава… Бог милосерд, Он мою молитву видит да вас своим покровом и покроет; — а вы вот кушаете чай, да и видите, что ваша Лидочка за вас уж Богу помолилась. (Целует его.)
Атуева. Стало, вместе с бедными дворянками просвиру-то подаешь.
Лидочка. Не могу вам, тетенька, сказать — потому там нет ни бедных, ни богатых, ни дворянок.
Муромский. Полно вам, Анна Антоновна, ее пилить. — Ведь она дурного дела не делает. (Нелькину.) Поверишь ли, я вот только утром подле нее часок и отдохну; — а если б не она, да я бы, кажется, давно извелся. Что, она переменилась?
Нелькин. Нисколько.
Муромский. Ну нет; похудела.
Нелькин. Так — немного… мне все кажется, что вы белокурее стали, светлее; на лице у вас тишина какая-то, будто благодать Божия на вас сошла.
Лидочка. Полноте; это вы грех говорите… рассказывайте лучше папеньке, что видели, где были.
Муромский. И в самом деле рассказывай — где ж ты был?
Нелькин. Много потаскался, глядел, смотрел, — ну и поучился.
Лидочка. Не верьте, папаша, а вы вот спросите-ка его о Париже, что он там делал? — Отчего он там зажился?
Нелькин (смеясь). Ну, что ж делал, Лидия Петровна, — приехал, поселился скромно, au quartier Latin.
Муромский. Что ж это?
Нелькин. В Латинском квартале.
Муромский. Там, стало, и гризеточки по-латыне говорят — а?
Нелькин (не слушая). С Сорбонной познакомился…
Муромский. А это кто ж такая?
Нелькин. Тамошний университет.
Муромский. Сорбонна-то? (Грозя ему пальцем.) Врешь, брат; не актриса ли какая?
Нелькин. Помилуйте!
Муромский. То-то. Да ты малый-то важный стал; поубрался, похорошел…
Тишка (входит). Петр Константиныч! Иван Сидоров приехал.
Атуева. Ну, вот он! -
Муромский. Насилу-то, — зови.
Явление IV
Те же и Иван Сидоров, одет по-дорожному.
Муромский. Здравствуй, что ты это как замешкал?
Иван Сидоров (высматривает образ и молится; потом кланяется всем по очереди). Здравствуйте, батюшко Петр Константинович (кланяется), здравствуйте, матушка Анна Антоновна — (кланяется), здравствуйте, матушка наша барышня (кланяется).
Лидочка. Здравствуй, Иван Сидоров.
Иван Сидоров. Позвольте, барышня вы наша, ручку поцеловать. (Подходит и целует у нее руку — она целует его в лоб). Добрая, добрая наша барышня.
Лидочка. Ну что Марья Ильинишна, здорова?
Иван Сидоров. А что ей, сударыня, делается? Слава Богу, здорова. Вот вы что-то поисхудали.
Муромский. Ну, что у нас там?
Иван Сидоров. Слава Богу. Вы, сударь, как здоровьем-то?
Муромский. Ничего. Ну, что хлеб?
Иван Сидоров. Рожь убрали. Рожь всю убрали — вот замолотная ведомость вашей милости.
Лидочка. Владимир Дмитрич, пойдемте к тетеньке — папенька теперь и без нас наговорится.
Муромский. Да, ступайте, ступайте.
Атуева, Лидочка и Нелькин выходят в дверь направо
Явление V
Муромский и Иван Сидоров.
Муромский. Ну, что с головковцами совсем простился?
Иван Сидоров. Простился, сударь, да уж хоть бы и не прощаться. Ей- ей; у меня так и нутро все изныло; а они сердечные так и ревут — да уж такая судьба крестьянская.
Муромский (вздыхая). Да. Испокон века за нами стояла вотчина, а вот пришлось откупщику за полцены отдать. Что ж там все расплаты-то исполнил?
Иван Сидоров (вздыхая). Как же, сударь, исполнил; да вот вашей милости достальные привез. (Вытягивает из-за пазухи кожаный мешок и вынимает из него пачку.) Вот и счет; угодно будет проверить?
Муромский (вынимая из кармана ключ). На-тко вот, положи их в конторку: вечерком поверим.
Иван Сидоров запирает деньги в бюро.
…Иван!.. я уж Стрешнево заложил.
Иван Сидоров (возвращая ему ключ). Господи!!..
Муромский. А что делать?!.. просто съели — как есть съели! — Господи Творец Милосердный! (Крестится и вздыхает.)
Иван Сидоров (также вздыхая). Все в руках Господних, батюшко, — в руках Господних!
Муромский. Что ж теперь делать, Иван? Я и ума не приложу.
Иван Сидоров. Господь вразумит, что делать, а нет, так и сам сделает. Ты только веруй, да спокоен будь.
Муромский (вздыхая). Господи Батюшко; жил, жил; — хлопотал, трудился; все устроил; дочь вырастил; только бы мне ее, мою голубушку, озолотить да за человека выдать; — и вот налетело воронье, набежали воры, запалили дом, растащили достояние — и сижу я на пепелище, хилый, да вот уголья перебираю…
Иван Сидоров. Не крушися, мой отец, — ей, не крушися; все в руках Господних! Случалось и мне на моем веку, и тяжко случалось. Иное дело, посмотришь, и Господи, напасть какая; кажется, вот со всех сторон обложило, а Бог только перстом двинет — вот уж и солнышко…
Муромский. Здравствуй, что ты это как замешкал?
Иван Сидоров (высматривает образ и молится; потом кланяется) жил у купца в прикащиках; скупали мы кожи, сало, — ну, скотиной тоже торговали. Однако умер хозяин — что делать? Дай, мол, сам поторгую — сам хозяин буду. Деньжёнки были кое-какие; товарища приискал; люди дали; — поехали в Коренную. Ходим мы, батюшко, с товарищем по ярмарке день; ходим два — нет товара на руку: все не по силам; а сами знаете, барыши брать, надо товар в одних руках иметь. Ходили, ходили — купили лубки! По десяти рублев начетом сотню; сколько было, все купили. Товар приняли, половину денег отдали, а остальные под конец ярмарки. Обыкновенно — лубки, товар укрывать. Живем. Погода стоит вёдряная; жар — терпенья нет; на небе — ни облачка; живем… Ни одного лубка не покупают! Тоска взяла! Ярманка на отходе; товарищ спился!.. Утро помолюсь — вечер помолюсь — и почину не сделал!.. Пятого числа июня праздник Богоматери Коренныя… Крестный ход… народу куча… несут икону… Мать!! Помоги!!!.. Прошел ход — смотрю: от Старого Скола товар показался!!!.. Туча — отродясь не видывал; я к лабазу, — от купца Хренникова бежит прикащик: лубки есть? — Есть. — Почем цена? — Сто рублей сотня. — Как так? — Да так. — Ты с ума сошел? — Еще сутки, так бы сошел. — Ты перекрестись! — Я крестился; вы хорошо пожили; ели, пили, спали сладко? А я вот — пузом на пол-аршин земли выбил… Повертелся, повертелся, ведь дал; — да к вечеру и расторговались… Так вот: все в руках Господних! Господь труд человека видит и напасть его видит — ой, видит.
Муромский. Так-то это так… только мне теперь, Иван, круто приходит: пять месяцев я здесь живу, последнее проживаю — а дело ни с места!
Иван Сидоров. Стало, ждут. Что, сударь, делать; приехал, так дай. Зачем ты, отец, сюда-то толкнулся?
Муромский. Судейцы насоветовали.
Иван Сидоров. Волки-то сыромахи — эк, кого послушал! Чего они тебе сделают?
Муромский. Как чего? — Засудят; дочь мою, кровь мою засудят, чести лишат.
Иван Сидоров. Не можно этому, сударь, быть, чтоб честного человека кто чести лишил. При вас ваша честь.
Муромский. Ты этого, братец, не понимаешь: честь в свете.
Иван Сидоров (покачав головою). О, Боже мой — Свет, что вам, сударь, Свет?.. Вавилонская любодеица — от своей чаши опоила вас! Кто в вашем-то свете господствует — соблазн; кто властительствует — Жены. Развожжали вы, сударь, ваших баб — вот оно у вас врозь и поехало; разъезжают оне по балам да по ассамблеям — плечи голые, груди голые, студ позабывают, да мужскую похоть распаляют; а у похоти очи красные, безумные. Ну суди ты, батюшко, сам: чего тут от Света ждать? Если жена этакое сокровенное, да всем на площади показывает, стало, студа-то у нее и нет, — а жена бесстудная чья посуда — сам знаешь… Прости меня, отец, — я правду говорю; мне на это снование безумное смотреть болезно. Что ваши жены? Ни оне рукодельем каким, ни трудом праведным не занимаются; опустел дом, печь стоит холодная; гоняют по городу, сводят дружбу со всяким встречным — вот, по слабоумию своему, и набегают. — А винность-то чья? Ваша, батюшко. Вы закона не держитесь; закон забыли. Дом дело великое; у нас в дому молятся; а ваш-то дом шинком стал, прости Господи. Кому поесть да попить — сюда! Кто празднословить мастер, плясать горазд — сюда! Цимбалы да пляски — Содом и Гомор!
