– Доброе утро, ваша светлость.
Почтительный ответ Мэтьюса прозвучал слегка приглушенно – внутри оказалось даже хуже, чем он ожидал. Протектор был в одной рубашке, на лбу у него блестели капли пота. Гранд-адмирал вытер свое внезапно взмокшее лицо, посмотрел на индикатор и поморщился. Решимость была плохой защитой против температуры в сорок градусов по Цельсию и влажности в девяносто шесть процентов. Со вздохом Мэтьюс снял китель, подражая правителю планеты.
Шуршание ткани было совсем негромким, но в оранжерее царила почти абсолютная тишина. Даже слабые звуки разносились далеко, и Бенджамин с ухмылкой поднял голову.
– Вы специально для меня подняли температуру, ваша светлость? – поинтересовался Мэтьюс.
Бенджамин ответил ему с невинной улыбкой:
– Конечно нет, Уэсли. Зачем бы я стал это делать?
Мэтьюс вежливо приподнял бровь, и Протектор усмехнулся. Уэсли Мэтьюс был чрезвычайно молод для своего ранга даже на такой планете, как Грейсон, где только сейчас становились доступны противостоящие старению процедуры пролонга. Всего четыре стандартных года назад Уэсли одним скачком превратился из коммодора в главнокомандующего флотом Грейсона. Как и Бернарда Янакова, человека, чье место он занял, его озадачивали увлечения Протектора. Цветоводство и составление букетов считались на Грейсоне высоким искусством, но занятие это было традиционно женское. Мэтьюс охотно признавал, что Протектор создает восхитительные композиции, но для главы государства хобби это все-таки… странное. Однако Бернард Янаков был не только адмиралом Бенджамина Мэйхью, но и его старшим кузеном, и это давало ему преимущества, которых Мэтьюс был лишен. Янаков знал Протектора с рождения и годами дразнил его за необычное хобби. Мэтьюс этого делать не мог, но Бенджамин тем не менее догадывался о чувствах нового гранд-адмирала.
Мэтьюс чувствовал огромное облегчение оттого, что Протектора это забавляет, а не обижает. Иногда, впрочем, он задумывался: а так ли легко он отделался? Бенджамин со злорадным весельем вызывал его на аудиенции, во время которых возился с вазами или срезал цветы, или они встречались в такой вот парилке. Это стало чем-то вроде расхожей шутки – и, Бог свидетель, в нынешней обстановке им шел на пользу любой повод расслабиться. Только вот на этот раз жара и влажность были уж чересчур.
– Вообще-то, – сказал Бенджамин наконец, – я не собирался подвергать вас таким экстремальным испытаниям, Уэсли, но у меня не было выбора.
В его голосе чувствовалось искреннее раскаяние, но он тут же повернулся к цветку, с которым работал. Мэтьюс шагнул ближе, невольно завороженный тем, с какой точностью Протектор действовал зондом для сбора пыльцы и при этом продолжал свое извинение – если его можно так назвать.
– Это образец орхидеи Гибсона с Индуса в системе Митры. Она прекрасна, не правда ли?
– Правда, ваша светлость, – негромко отозвался Мэтьюс.
Похожий на колокольчик цветок переливался голубым и темно-пурпурным, а глубоко в золотистой сердцевине виднелись оттенки алого. Адмирал почувствовал странное головокружение, будто он проваливался в ароматные глубины цветка. Ощущение было таким сильным, что он встряхнул головой. Бенджамин негромко засмеялся.
– Да, очень красивый, но вне родной планеты его выращивать очень сложно, а цветет он только раз в три стандартных года в течение одного дня. Он меня заворожил еще в ту пору, когда я увидел его в питомнике на Старой Земле. По-моему, я почти вывел гибрид, который будет цвести вдвое чаще. К несчастью, в таком проекте все нужно делать точно вовремя и тщательно воспроизводить естественную среду. Я, честно говоря, даже не ожидал, что он расцветет сегодня, и поэтому не думал, что придется тащить вас на встречу сюда, но если я не воспользуюсь моментом…
Он пожал плечами, и Мэтьюс кивнул, ради обворожительной красоты цветка на время отбросив маску измученного терпения. Он с уважительным молчанием следил, как Бенджамин закончил собирать пыльцу и с довольным видом начал изучать свое сокровище под микроскопом.
– Теперь подождем, пока не откроются вот эти, – сказал он деловито, показав на плотно сжатые бутоны соседнего растения.
– И сколько на это уйдет, ваша светлость? – вежливо поинтересовался Мэтьюс.
Бенджамин снова усмехнулся:
– По крайней мере сорок часов, так что вам вовсе не обязательно стоять здесь и ждать.
Протектор ссыпал пыльцу в контейнер, вытер пот с лица и указал на дверь. Мэтьюс вздохнул с облегчением.
Вслед за Протектором он вышел из оранжереи и направился в уютный уголок с плещущим фонтаном; гвардеец Бенджамина шел за ними. Протектор сел и указал Мэтьюсу стул напротив, потом откинулся назад. Слуга принес полотенца и напитки со льдом. Адмирал энергично вытер взмокшую шевелюру, потом лицо и с благодарностью отпил глоток. Бенджамин скрестил ноги.
– Ну, Уэсли, и по какому поводу вы хотели меня видеть?
– Леди Харрингтон, ваша светлость, – немедленно ответил Мэтьюс. Бенджамин вздохнул, и адмирал наклонился ближе, стараясь переубедить его. – Я знаю, что, по-вашему, еще слишком рано, ваша светлость, но она нам нужна. Очень сильно нужна.
– Я понимаю, – терпеливо ответил Бенджамин, – но я не хочу на нее давить. Она все еще приходит в себя, Уэсли. Ей нужно время.
– Прошло уже больше девяти месяцев, ваша светлость, – сказал Мэтьюс почтительно, но упрямо.
– Я понимаю. И я понимаю, насколько она вам нужна, но ей пришлось нелегко.
Бенджамин встретился глазами с Мэтьюсом, и адмирал склонил голову.
– Она заслуживает, чтобы ей дали время прийти в себя, – продолжил Протектор.– Не важно, сколько ей понадобится, я позабочусь, чтобы это время у нее было. Подождите, пока она не будет готова, Уэсли.
– Но как мы узнаем, готова ли она, если вы даже не разрешаете ее спросить?
Бенджамин нахмурился, потом неохотно кивнул.
– Вы правы, – признал он.– Абсолютно правы, но…– Он прервался, сердито пожал плечами, отхлебнув из своего стакана, и только потом продолжил: – Проблема, я думаю, в том, что она еще не взяла себя в руки. Точно я не знаю, она не из тех, кто станет плакаться в жилетку, но Кэтрин сумела от нее кое-чего добиться, и там все плохо, Уэсли. Очень плохо. Несколько месяцев я боялся, что мы вообще ее потеряем. А тут еще некоторые силы в обществе выступили против нее, и все стало еще хуже.
Мэтьюс согласно буркнул, и на лице Бенджамина появилось что-то вроде виноватого выражения.
– Я знал, что реакционеры выступят с открытым протестом, как только пройдет первый шок. Но я не ожидал такого мощного и откровенного возмущения, а должен был бы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
